Страница 52 из 62
Глава 20
Испытывая какое-то чуть ли не извращенное восхищение Евой, я медленно произнес:
— Так, значит, главной фигурой, мозговым центром был не Гораций, даже не Луи Греческий. Гораций основал «Хэнди-фуд», купил остров, построил на нем фабрику и все остальное, но не он выдумал все это и не он выбрал тебя в жены. Ты подцепила его. Ты придумала всю операцию и избрала Горация в качестве своего прикрытия.
— Давно бы мог догадаться, — просто ответила она. В голове у меня отозвалось эхом: конечно. А я-то думал, что женитьба состоялась по инициативе Лоримера. С точки зрения Евы, в этом был особый смысл. Женившись на Еве, Гораций не смог бы просто так улизнуть со своими деньгами, надуть ее, даже если бы хотел. По законам Калифорнии, по меньшей мере половина его собственности принадлежала ей — когда бы она этого ни захотела. А в случае смерти вообще унаследовала бы все. Случись какая-нибудь неприятность, ни один из них не мог бы свидетельствовать в суде против другого, разве что по обоюдному согласию. Все продумано до мелочей в этом замечательном плане — с точки зрения Евы.
— Тогда, должно быть, это ты, а не твой муж, позаботилась вызвать сюда Луи Греческого.
— Разумеется, — согласилась она. — Я знаю его еще с тех пор, когда подростки называли его Жирный Луи. А еще раньше я сделала свои первые шаги в... в исправительном учреждении. Меня направили в школу для... — Она опять как-то странно улыбнулась. — Плохих девочек. Представь себе, говорили, что я плохая девочка, Шелл.
— Черт! А почему?
У нее не оставалось ни секунды, чтобы ответить, даже если она собиралась это сделать. Раздался громкий и властный стук в дверь.
И вдруг с первыми раскатами этого грозного стаккато лицо Евы сморщилось, перекосилось, и она зарыдала. Я чертовски смутился, потому что это произошло так неожиданно. Ее левая рука лежала на спинке дивана, а правой она закрыла глаза, ее голова поникла, а тело сотрясали рыдания.
Наверное, стук подействовал на нее как лязг стальной двери тюремной камеры. И для такого исчадия ада, как Ева, — даже для такого, — мысли о том, что ей суждено состариться и поседеть в тюрьме, было достаточно, чтобы из глаз хлынули слезы.
Я отвернулся, встал и направился к двери. Только сделал первые шаги...
Не знаю, что насторожило меня. Я ничего не услышал. А может, совсем наоборот, поскольку ее всхлипывания прекратились так же внезапно, как и начались.
Я лишь успел, любопытства ради, повернуть голову и увидеть, что у нее в руках оказалась бронзовая статуэтка и сама Ева выпрямляется. Я не видел ее лица. И все же заметил, что греческий божок размером в фут рассекает воздух; с одной стороны — этот нелепый ребенок, а с другой — дурацкий пучок винограда. В долю секунды я даже успел подумать, какая часть этой штуковины влупит в меня — этот дурацкий виноград или идиотский грек. Потом моя башка лопнула на части и мозги вытекли наружу. Во всяком случае, мне так показалось.
Я не полностью отключился. Я почувствовал, как пушистый ковер мягко-мягко коснулся моей щеки, и все краски смешались в черное и серое, как сумерки сменяются темнотой. И мысли продолжали копошиться, потому что я слышал стук и знал, что это ломятся полицейские. Но я не мог шевельнуться. По правде говоря, мне не очень-то и хотелось. Я слышал, как Ева пронзительно заверещала, и почувствовал на себе ее руки.
Я смекнул: она роется в моем кармане в поисках маленького хромированного пистолета. Она собирается прикончить меня. Но или затуманенная логика подсказывала, или я просто догадался: она не может меня убить. Не сейчас. Она не сделает этого, пока Джим еще жив. Я почувствовал, как ее руки изо всех сил дернули меня за рубашку и галстук. Серость в глазах прояснилась, и я увидел перед собой ее лицо.
Ее шепот прозвучал как змеиное шипение:
— Если Джим мертв или умрет, значит, я добилась своего. У тебя не будет никаких доказательств против меня — ничего. Единственный человек, единственный, кто знал, что это я убила Аарона и Джима, — Гораций. А ты прикончил его. Даже Луи ничего не знает об этом. Аарон и Гораций — покойники, и, если Джим тоже умрет, тебе — крышка! Тогда берегись, ублюдок! Ты у меня попляшешь!
Потом — невероятно! — она чуть не расплющила мои губы своим ртом, поцеловав грубо, яростно, и бросилась к двери.
От шока и болезненного удивления мое сердце заколотилось быстрее, а тело заметно наполнилось силой. Я перевернулся на живот, поджал под себя руки и оттолкнулся от пола. В глазах посветлело, и, упираясь дрожащими руками, я встал на колени. Ева распахнула дверь.
— Скорее! Скорее! — кричала она.
За несколько последних секунд Ева полностью преобразилась. Она, на мой взгляд, стала похожа на девицу, у которой не все дома, впала в истерику, начала стонать, вопить и рыдать — слезы ручьем текли по ее щекам, косметика размазалась вокруг глаз. Она повернулась и начала яростно тыкать в меня пальцем. За ее спиной в дверном проеме стояли два офицера: один длинный, а другой маленький и лысый.
— Слава Богу, вы здесь! — орала она. — Арестуйте его! Он убил моего мужа!
— Перестань валять дурака!
Я до сих пор не уяснил, что у нее на уме, но был уверен: ее штучки не пройдут. Я просто не хотел дать ей возможности сейчас наболтать лишнего.
— Пусть эта крошка не пудрит вам мозги, ребята, — продолжал я. — Вам нужна именно она... Ева взвизгнула:
— Осторожно, у него револьвер. Ох, слава Богу, что вы здесь. — Потом, причитая и всхлипывая, ломая себе руки, она заскулила:
— О, Гораций, Гораций. Дорогой, мой дорогой. — Она растянулась возле тела мертвого Лоримера, принялась нежно гладить его и тыкаться в него носом.
Да, все эти вопли и стенания, ласки и поглаживания могли сойти за мастерское представление в маленьком любительском театре на Элм-стрит или за мелодраматическую сцену из немого кино, если бы на самом деле это не было смертельной дуэлью между Евой и мною. Не просто представление в театре или кино, нет, это была крупная игра, игра жизни со смертью. Восхитительное по мастерству представление.
— К стене, — приказал мне один из офицеров.
— Погодите минуточку, — сказал я, вновь обретая дар речи.