Страница 25 из 54
Девица продолжала:
— Это великолепная поэма! Все умирает и все такое. Прелестно! Это настоящая… настоящая…
— Я чувствую это! — восклицал он.
Мне внезапно захотелось, чтобы он поскорее перестал чувствовать.
— Я чувствую это! — вопил он, словно в трансе. — И достигну бессмертия, пусть даже на мгновение!
Мы с Эллен посмотрели друг на друга, но не сказали ни слова. Мне было здесь как-то не по себе. В подобных местах я почти физически ощущаю, как меня покидает присутствие духа.
И тут я увидел Наварро.
До сих пор он стоял в проходе в «зрительный зал» вне поля моего зрения. Но теперь он передвинулся ближе к выходу, стоя спиной ко мне, и я заметил, что он беседует с широкоплечим приземистым мужчиной с черными усами и короткой бородкой. Усы были густые и лохматые и изгибались вниз, сливаясь в одно целое с бородой. Он пристально глядел на Наварро, сдвинув на переносице густые брови, похожие на два черных скрученных обрывка веревки.
Я зажег сигарету в своем длинном мундштуке, убедился, что берет полностью прикрывает мои белые волосы, и взял Эллен за руку. Мы пошли налево, будто разглядывая рисунки.
Спина Наварро все еще была видна мне, когда Эллен внезапно дернула меня за руку.
— Что это может быть? — спросила она.
— А? — я обернулся, чтобы посмотреть на нее. Она стояла, уставившись на картину на стене. По всей вероятности, здесь было самое почетное место. Вокруг картины было много свободного места, тогда как другие рисунки почти налезали друг на друга. Картина изображала сваренное всмятку яйцо, столкнувшееся с осьминогом. Конечно, я могу и ошибаться. Все, что я знаю об искусстве, это то, что мне нравятся календари, которые висят в гаражах.
— По-моему, я знаю, что это такое, — сказала Эллен.
— Это собирательный образ: он изображает все, что ты захочешь, чтобы он изображал. Красота, видишь ли, должна ощущаться самим глазом зрителя. Как заноза, ты понимаешь меня?
— Нет, серьезно, мне кажется, что это солнце восходит над чем-то зеленым и липучим.
Я быстро взглянул на Наварро, который продолжал стоять в проходе, и обернулся к Эллен.
— Моя дорогая, ты должна пройти курс истинного восприятия искусства. Это, несомненно, портрет яичницы, которую снесла курица. Но только в четвертом измерении. Ты не замечаешь этого только потому, что твои глаза не находятся в четвертом измерении.
Она улыбнулась.
— Понятно! Теперь я чувствую это!
Неизвестно, в какие дебри искусства мы бы забрались, к каким головокружительным вершинам понимания истинной красоты воспарили бы, если бы я не заметил, что Наварро направляется прямо к нам. Бородач следовал за ним по пятам.
На секунду я подумал, что он нас обнаружил. Джо смотрел прямо на меня. Я стряхнул пепел с сигареты. Джо бросил на меня безразличный взгляд… Но в это мгновение бородач поравнялся с ним, и Джо повернулся к нему, что-то ему энергично втолковывая. Я наклонился к Эллен, когда они подошли ближе.
Они миновали нас, пройдя всего в одном-двух футах за нашими спинами, и уголком глаза я увидел, как они приблизились к левому концу стойки бара и исчезли из поля моего зрения.
Я последовал за ними. Эллен ни на шаг не отставала от меня. Оба мужчины скрылись за ярко размалеванной дверью, заляпанной черными и красными пятнами, посреди которых красовался огромный багровый глаз. Дверь как раз закрывалась, когда мы подошли к ней. Я оглянулся. Рядом с «глазастой дверью» в боковой стене был еще один вход в «зрительный зал». Отсюда я мог бы наблюдать за Наварро и другими интересующими меня субъектами, не опасаясь, что мы с Эллен попадемся им на глаза. Я не хотел совать нос в эту комнату, пока не разузнаю побольше о том, что здесь происходит.
Мы вошли в «зрительный зал», вручив женщине-билетерше три доллара за вход. Заняв места в задних рядах, я продолжал наблюдать за комнатой, которую мы только что покинули, изредка бросая взгляд на ярко освещенную сцену, где высокая, тощая, угловатая девица болтала что-то об уничтожении этих ужасных, ужасных машин, способствующих, по ее мнению, разжиганию войн между людьми. Человек пятьдесят сидели на стульях, переваривая эту галиматью.
«Глазастая дверь» в комнате с баром открылась, и из нее вышел человек. Я никогда не видел его прежде. Он был около шести футов ростом, фунтов на тридцать тяжелее нормального веса, аккуратно одетый и несший в руке небольшой чемоданчик, какие обычно носят врачи. Медицинский чемоданчик.
Роговые очки не очень уверенно сидели на его маленьком, но мясистом носу. Очевидно это был доктор, и я задумался над тем, что понадобилось доктору в той комнате за «глазастой дверью».
Когда дверь отворилась, пропуская доктора, я получил возможность бросить мимолетный взгляд внутрь комнаты, но это мне ничего нового не дало. Я заметил бородатого парня, который смотрел на что-то или на кого-то, скрытого от меня стеной. Пока нового ничего не произошло.
Долговязая девица на сцене закончила лекцию или что это там было, и некто в сером объявил, что Майк Кент прочтет свою новую поэму, только что сочиненную им во время исчерпывающего и глубокого доклада мисс Гилденвилл. Поэма была озаглавлена «Конец света в Атомном аду в результате мировой ядерной войны, взрывов водородных бомб и выпадения радиоактивных осадков». Название было длинное, и я не сумел полностью его запомнить, но уверяю, оно было примерно такое.
Здоровенный детина с козлиным лицом и волосами, свисавшими на уши, взобрался на сцену. Оркестр на заднем плане произвел ужасный шум, слившийся с аплодисментами в зале. Слушая его, можно было вообразить, что на сцене разбился грузовик с бутылками.
Затем музыка смолкла. Козломордый поэт затрясся всем телом и выбросил руки над головой, потрясая кистями, словно их только что ошпарили кипятком. В полном молчании он откинул голову назад и изо всех сил рявкнул:
— Пу!
Раздался взрыв аплодисментов.
Я шепнул на ухо Эллен:
— Отлично сработано! Начало почти напоминает Шелли, а?
— Я больше склоняюсь к Эдне Сент-Винсент Миллой, — возразила она.
— Все равно, начало хорошее. Сколько экспрессии! Интересно, как он ее закончит?
Но он не собирался ее заканчивать. Собственно, это и была вся поэма. А я был уверен, что он намерен ее продолжить, и даже не захлопал.
Эллен посмотрела на меня и сказала немного растерянно:
— Не кажется ли тебе, что это… немного глупо?
Я усмехнулся ей в ответ.
— Это, милая, не следует называть глупым! Это показывает скудость твоих восприятий!
Она состроила мне гримасу.
Кто-то еще забрался на сцену, но я больше не обращал на них внимания. Прошло несколько минут, и из «глазастой двери» вышел Наварро в сопровождении бородача. Они обменялись короткими фразами и направились к выходу из клуба. Я поднялся со стула и выглянул из двери «зрительного зала». Наварро что-то сказал второму и зашагал вверх по бетонным ступенькам.
Несколько мгновений я колебался, а не последовать ли мне за Наварро, затем решил подождать. Он, очевидно, выполнил уже свою задачу, явившись сюда, вероятно, чтобы сообщить бородачу, что я жив, или спросить его, почему я все еще жив. Я знал все, что происходит вокруг меня, но до сих пор не знал, почему это все происходит. По крайней мере, не все из этого «почему».
Бородач вернулся обратно в «зрительный зал» через второй вход, тот самый, откуда они вышли. Я наклонился к Эллен, приложил губы к ее уху и прошептал:
— Я поброжу тут немного вокруг. Это может кончиться благополучно, и в этом случае мы уйдем отсюда вместе. Но если начнется шум, убирайся отсюда немедленно!
Она кивнула в знак того, что поняла. Я похлопал ее по плечу и вышел из «зрительного зала». Никто не сидел с этого края стола, но бармен, перетиравший стаканы, бросил на меня безразличный взгляд. Я подошел к табурету, взобрался на него, заказал «бурбон» с содовой и занимался им, пока он не отошел к противоположному концу стойки. Тогда я прихватил свой стакан и подошел к стене, разглядывая рисунки и одновременно следя за публикой и барменом. Когда я убедился, что никто не обращает на меня внимания, я скользнул за угол и подошел к раскрашенной «глазастой двери».