Страница 38 из 67
- Подержи, - коротко сказал Скрыльников второму пилоту и выпустил штурвал из рук. Он расслабленно откинул голову на спинку сиденья, руки безжизненно повисли. Через секунду он тряхнул головой, обратил ко мне бледное, усеянное капельками пота лицо.
- Вот так банька! - протянул, хотя за бортом было градусов пятьдесят ниже нуля. И уже твердо, вновь берясь за штурвал:
- Штурман, курс!
Я уже прикинул, где мы находимся, и ответил:
- Сорок пять!
- В горы не вмажем в такой темени?
- Не вмажем.
Самолет плавно заскользил вниз, теряя высоту.
Под Новороссийском, на горе возле озера Абрау-Дюрсо, были установлены прожектора. Один кидал луч вертикально вверх, другой шарил по горизонту: сигналили самолетам, идущим ночью со стороны моря. Минут через двадцать прямо по курсу мы увидели такой луч, устремленный к небу.
- Молодец, штурман! - сказал Скрыльников.
На аэродром наш экипаж пришел последним, минут на сорок позже предпоследнего. Все остальные успели проскочить метеофронт до того, как он надвинулся на берег и закрыл путь на Кавказ. «Баня» досталась нам одним. [128]
Последний полет
Накануне у нас произошло ЧП: в Севастополе остался штурман Саша Красинский. Нелепый случай.
В Краснодаре перед вылетом пришел работник штаба с пачкой писем, сказал летчикам:
- Просили передать в Севастополь. Другой возможности у нас нет.
- А вы знаете, что там сейчас творится? - не очень любезно отозвался командир экипажа.
- Знаю, но, понимаете… просили.
Красинский, который стоял в стороне, прислушиваясь к разговору, подошел, взял пачку:
- Может, эти письма, - сказал он, - сил людям прибавят, жизнь спасут! - и положил их в летный планшет.
В Севастополе Саше советовали:
- Отдай письма матросам, пусть передадут.
- Нет, - сказал Красинский, - я должен передать их в штаб. А то еще затеряются.
Он вылез из самолета, пробрался через двойное оцепление моряков и исчез в толпе.
Назад он не вернулся. Экипаж прождал его полчаса, больше нельзя было: в самолете лежали раненые. Не возвратился Саша и к следующим самолетам.
Экипажи были предупреждены: сегодня, в ночь на первое июля, на Херсонесе всем искать Красинского. Но обстоятельства сложились так, что искать его не представилось никакой возможности. Линия фронта проходила сразу за аэродромом. На Херсонесе скопилось много раненых. Корабли уже не могли заходить в бухту, а самолеты не в состоянии были забрать всех. Создалась трагическая обстановка.
По самолетам, заходящим на посадку, немцы палили не только из пушек, но доставали уже и из пулеметов и зенитных автоматов. Били, что называется, в упор. А наши в ответ больше молчали: не было боеприпасов. Только темная ночь спасала нас от неминуемой гибели. До сих пор не пойму, как немцы тогда не сбили ни одного «Дугласа»…
Для меня этот полет в осажденный Севастополь был шестнадцатым (в пяти случаях мы успевали за ночь слетать дважды). Как только мы приземлились, руководитель полетов приказал Скрыльникову отрулить к пустому капониру, который прикрывал бы самолет от огня противника с востока, а экипажу укрыться. И сразу двойное кольцо [129] матросов охватило «Дуглас» вместе с капониром. Аэродром гудел не только от непрерывного артобстрела, но и от взволнованных голосов людей, которые стекались сюда из города и со всех секторов обороны. Каждый стремился попасть в самолет, и сдержать такую массу людей морякам было нелегко.
Разгрузили «дуглас» быстро. Но распоряжения на погрузку раненых не поступало.
- Ждите! - последовал приказ.
Аэродром в эти минуты напоминал ад: без конца рвались снаряды и мины, дымный воздух прорезали бесчисленные трассы пулеметных очередей, от взрывов стонала земля. Бой уже гремел сразу за границей аэродрома.
Время шло. Скрыльников заметно нервничал: в любую минуту снаряд мог угодить в самолет. Он несколько раз ходил к дежурному по полетам в соседний капонир, но ответ был тот же: ждите. На аэродроме к этому времени не осталось уже ни одного исправного самолета, все ушли на Кавказ, наш был последним.
Мы еще не знали, что в тот вечер Ставка Верховного Главнокомандования разрешила командованию СОР оставить Севастополь, поручив руководство оставшимися на Херсонесе войсками генерал-майору П. Г. Новикову…
Уже далеко за полночь к капониру подошла группа людей, перед которой сразу расступилось оцепление. Я узнал командующего Черноморским флотом Ф. С. Октябрьского, члена военного совета флота Н. М. Кулакова, командира нашей 3-й Особой авиагруппы полковника Г. Г. Дзюбу. Других я не знал, да и некогда было разглядывать.
Когда все забрались в самолет, кто-то спросил у полковника Дзюбы:
- Где Михайлов?
- Он остался принимать самолеты.
- Какие самолеты?!
Я даже вздрогнул. Михайлов! Наш комиссар остался! Но времени на раздумья не было, моторы уже запущены. Поступила команда: «Взлетать немедленно!»
Через минуту мы были в воздухе. Члены экипажа «Дугласа» не знали Михайлова и на реплику Дзюбы не обратили никакого внимания. Я же никак не мог успокоиться: остался на «пятачке» Херсонеса наш славный комиссар, человек, которого черноморские авиаторы не просто хорошо знали, а горячо любили - за чуткость, внимание к людям, за то, что он, комиссар, в трудные минуты оказывался [130] за штурвалом самолета, личным примером показывая, как надо бить врага… И вот теперь он остался. Как же так?
В Краснодаре мы узнали: в эту ночь лишь 13 самолетов произвели посадку благополучно, доставив 24 тонны боеприпасов и 232 человека командного и летно-технического состава. Остальные 7 «дугласов» заблудились в неспокойном после прохождения метеофронта море, не нашли Севастополь и возвратились на Кавказ. Саши Красинского среди вывезенных не было. Горькая, обидная потеря!
Больше «дугласы» в Севастополь не пошли.
За одиннадцать ночей Московская авиагруппа особого назначения произвела 229 боевых вылетов, доставила осажденным более 200 тонн боеприпасов и продовольствия, вывезла 1542 раненых, 630 человек летно-технического состава и эвакуированных, 12 тонн специального груза.
Небольшой была наша помощь защитникам Севастополя, но ведь и море состоит из отдельных капель.
…В тот же день мы распрощались с летчиками МАОН и возвратились в Геленджик. Нерадостные вести ждали нас. В Севастополе немцы подошли к границе Херсонесского аэродрома, к позициям 35-й батареи береговой обороны, расположенной рядом с маяком, на самом конце севастопольской земли. В ночь на 2 июля, расстреляв все снаряды, команда взорвала батарею, а ее бойцы влились в ряды оборонявших Херсонес. Ночью к Херсонесу подходили тральщики, морские охотники, подводные лодки, которые подбирали бойцов, уходивших в море на лодках, плотах, а то и вплавь.
Вечером из Геленджика в Севастополь вылетело два больших гидросамолета ГСТ. Экипажам было приказано произвести посадку в море, возле Херсонесского маяка, забрать оттуда Михайлова и других летчиков, не успевших эвакуироваться, особенно раненых. Мы с волнением ждали возвращения самолетов. Никто не уходил с аэродромной площадки. Наконец перед рассветом послышался гул моторов, а затем мы увидели и миганье сигнальных огней. Самолеты, один за другим, подрулили прямо к берегу, ткнулись носами в гальку. Прозвучала команда:
- Принимайте раненых!
Все бросились к самолетам, прямо в воду, стали выносить раненых. Потом спрыгнули члены экипажей. Штурманом на одном из самолетов летал Ваня Ковальчук. Он и поведал мне о последних часах жизни комиссара Михайлова. [131]
…В группе командиров, шедших по живому коридору к самолету Скрыльникова, Михайлов был замыкающим, последним. До «Дугласа» оставалось несколько шагов, когда к Михайлову кинулась женщина с ребенком на руках.
- Возьмите хоть его, чтобы гадам не достался! - крикнула она, протягивая малыша.
Михайлов остановился, посмотрел на женщину, на ребенка, и, уступая им дорогу, сказал матросам: