Страница 19 из 37
Холодом меня обдало. Пан депутат, меня обдало холодом. Так действует на меня дефлорирующая эрудиция. Сдаюсь. Тем не менее мне хочется наслаждаться этим пустым зрелищем явно коне-убойной структуры. Я жажду пройти освежающее купание в гигантских военно-развлекательных комплексах. С полным сознанием того, что выпирающие под коротковатой рубашонкой культуры соски кокетливо делают это под диктатом техно-бюрократии.
суббота
Просыпаешься утром и не понимаешь, где ты. Шире разеваешь гляделки, и тебе кажется, что уже понял. Метаотходняк. Котелок выкипел полностью, контакты сгорели, провода скомканы, брошены к сраной матери, а папаша за занавеской выдает импровизированные монологи. Это его квадратные метры. Пятьдесят шесть таковых с клозетом, подвалом, холодильником, стиральной машиной, мебельной стенкой и совместным помещением для сушки белья на двенадцатом этаже в едином пакете.
– Тоже мне частник, – говорит жутко негодующий папаша, – а элементарных вещей не понимает, говорит он мне: пан Стась, принесите это, а я ему: да что вы говорите, разве не знаете, что сперва надо это смазать, чтобы держалось, нет, отвечает он мне, я не знал, не предполагал даже, тоже мне частник, а не знал, такой ловкач, а не знает, умный такой, что сперва надо смазать, чтобы не стерлось, и я говорю ему: идите-ка вы лучше посидите, кофейку выпейте, а тут все будет сделано, тут начальников не надо, все будет сделано, уж я-то знаю, что нужно делать, вот смотрите, говорю, берешь это и смазываешь, вставляешь и как, ходит? ходит? спрашиваю, ну, пан Стась, говорит он, я и не знал, говорит, даже не предполагал, а я ему: раз вы этого не знаете, элементарных вещей не знаете, какой же из вас частник, если вы этого не знаете, как же вы хотите что-то делать, если этого не знаете? ох, пан Стась, как хорошо, что вы работаете у меня, не знаю, что бы я без вас делал, это уж точно, что хорошо, но когда я ему говорю, что нужно тридцать метров, он спорит, что сорок, будто я не знаю, будто я не вижу, так нет же, он будет упираться, будет доказывать мне, что все должно быть, как он сказал, что он всегда прав, а потом, когда оказывается, что прав был я, он сразу: ах, пан Стась, вы были правы, хорошо, что вы сказали, что посоветовали, а то что бы мы делали с десятью метрами высшего сорта, да в жопу бы ты себе засунул, мудило грешный, дуролом…
– Не ругайся, – машинально бросает мама.
– Что не ругайся, что не ругайся, больно ты нежная стала, – говорит папан, – а когда он заработал на этом, так мне ничего не подкинул, ну да я ему скажу, мол, надо подкинуть, а то нехорошо получается, я так работать не буду, чтоб в будни, в субботу, в воскресенье, где вы еще такого хорошего работника найдете, я вас спрашиваю, где? Да нигде, потому что людям в субботу хочется отдохнуть, полежать, программу какую-нибудь посмотреть, а не ходить устраивать, скажу я ему, так что или вы подкинете, или ходите сами в субботу, ищите, спрашивайте, устраивайте. А что, я не прав? Или прав? Чего ты молчишь? Почему не отзываешься?
– А чего отзываться?
– Ну, чтобы что-то сказать, посоветовать.
– Чего я тебе буду советовать, если ты по-своему всегда делаешь.
– Но посоветовать все равно могла бы, сказать что-нибудь, поддержать как-то, спросить, понять, а то я все сам да сам, везде сам.
– Да отстань ты.
– Что значит отстань? Как ты со мной разговариваешь?
– Папа. – кричу я и чувствую, как набухла от судорог мошонка. – Тебя к телефону.
– Кто?
– Частник.
Старик подходит к телефону на мягких от угодливости ногах.
– О, здравствуйте, здравствуйте! Да, хорошо, хорошо. Что? Чем занимаюсь? Да чем можно заниматься в субботу, сижу, смотрю программу о животных. Есть работа? Нет, нет, ничем не занят, буду, обязательно буду, буквально через минуту, уже одеваюсь и выхожу. Ну, мать его курва, он еще в субботу заставляет работать, – говорит он, положив трубку.
– Не ругайся, – бросает мама.
– Как не ругаться, ты хотела бы в субботу работать? – негодует старик, надевая брюки. – Вот сука такая, не дал досмотреть отличную программу, ничего, я ему скажу: как хотите, а надо подкинуть, вкалывать по выходным за дамский хуй я не собираюсь.
воскресенье
Просыпаешься утром разбитый ментальным фистингом, а информобух недвусмысленно дает тебе понять, что все мы закончим путь в качестве запчастей, а наши зарегистрированные на носителях жизни – самые их непристойные и стыдные моменты – будут выдавать в сельских пунктах видеопроката в виде изысканных пятиминутных клип-таблеток.
пятница
Сосуществование с миром мини-цитат, сэмплинга, коллажей, заимствований смахивает на выуживание из гуляша самых лучших кусочков. Но, как всегда бывает с подобной техникой, быстро обнаруживается, что кто-то уже проделал это раньше нас. Так что мы пережевываем пережеванное. Что, впрочем, не окончательно лишено творческой икры. Пережеванные частички соединяем друг с другом в странные формы и – пожалуйста, получаем маленького симпатичного мутанта с таким же маленьким, но скорострельным автоматом. Целую армию забавных мутантов. И нечего ломать руки, нечего жаловаться, надо продолжать жевать – жизнь стынет.
Сегодня лазерно-стробоскопическое пространство и психоактивная музыка. Микшер, сиквенсер, синтезатор, сэмплер, ударный автомат и граммофон с магнитным приводом. Седьмая вода на Детройте. А в зале полно сперматозоидов-переростков и мутировавших яйцеклеток – да здравствует бал! Последний раз веселимся! Таким образом.
Войди. Изыди. Войди еще раз. И сосчитай ступеньки.
Кончается как обычно. Энергетические нарушения, известные как синдром экстатического выгорания, при полном ассортименте пустых хранилищ городского транспорта. Синеватый рассвет среди серых от ночных порно-индастри переживаний сборно-панельных домов. Среди бетонных игровых площадок. Между зеленоватых культей скамеек и выцарапанных до белизны расписаний автобусов. На унылых бензозаправках с гостией орехового батончика, который замер в нервно шевелящихся от постскоростных судорог губах. Существует предположение, что жидо-краковская мафия спокойно спит и ей снится, будто она заебла всех политических противников. Тем лучше для нас! Бесплодных и пресыщенных мутантов.
Блестки вторичных упаковок внутри и вовне тела. Через минуту подадим друг другу лепешки ладоней и пойдем каждый в свою сторону, каждый к тени своей клетки, минуя по пути нахальные взгляды соседей по лестнице и бывших школьных друзей, покорно плетущихся на самую раннюю из возможных месс, чтобы отбарабанить моральную повинность перед поскуливающей совестью и остаток дня быть спокойным. Меж тем погашенный организм не дает сомкнуть глаз, погружая недвижное тело в воскресно-бульонно-картофельный зомбитранс.
воскресенье
Просыпаешься и протяжно смотришь в глаза какой-то ангельски прекрасной мокрощелки с обложки прошлогоднего журнала, посвященного жизни и красоте. И чувствуешь, как ты любишь ее. Абсолют пронзает тебя насквозь. А трансцендентальные рвотные импульсы выбрасывают из твоего организма, пребывающего в самом наичернейшем настроении, весь воскресный запас свежезапрессованной в него энергии. Жалко.
– Поблевал? – спрашивает мама.
– Нет, – с болезненной гримасой отвечаю ей.
– Что, вчера перепил? – спрашивает мама и с отвращением морщится.
– Отравился чем-то, – говорю я и в доказательство того, что отравился, прижимаю копыта к желудку.
– Водка, – сардонически произносит мама.
– Желудочный грипп, – парирую я и закрываю дверь в комнату.
– Ну да, рассказывай мне про желудочный грипп, – нудит мама через закрытую дверь, и я вижу лишь мечущуюся тень разнервничавшейся балерины. – Думаешь, я не знаю. Думаешь, я не находила пивных и водочных бутылок в ящике. Думаешь, я не знаю, зачем к тебе приходят приятели, а когда уходят, как-то странно смеются? Думаешь, я совсем дура? Может, ты скажешь, что угощаешь их только чаем? Слишком я старая, чтобы мне такое вкручивать. Но ты доиграешься, ты еще увидишь, ты еще убедишься, кто был прав. Кончатся приятели, все кончится, как только деньги у тебя кончатся, как только ты потеряешь работу и окажешься на улице, вот тогда у тебя раскроются глаза, ты прозреешь, да только поздно будет, не будет уже отца-матери, чтобы помочь, чтобы протянуть руку помощи, и тогда-то ты заплачешь, какой я был глупый, что не слушался отца-матери, не уважал работу, плевал на все предупреждения, а ведь хорошую работу найти ой нелегко. И посмотри, какие мы здесь создаем тебе условия для работы. Все у тебя есть, утром свежие булочки на завтрак, это я, старая, должна подняться, пойти в магазин, купить, принести, и ведь никто спасибо не скажет, а ты встаешь, каждый день душ, булочки уже поданы, все выстирано, обед разогрет, когда хочешь, кабельное телевидение, компьютер, своя комната. Ну, скажи мне, чего ты еще хочешь от жизни? Приходишь домой утром и блюешь. Просыпаешься вечером и блюешь. Знаешь, что я тебе скажу, ты растратишь свою жизнь, ты ее проиграешь. Да встань ты наконец с постели! Разогревать обед я больше не буду!