Страница 19 из 161
Прической Карен заниматься любила, как любила и готовить. Это освобождало ее от всяких мыслей. Если бы она хотела, то могла бы стать великолепной кулинаркой. Еще одним ее увлечением были книги. Все это явно отличало Карен от других офицерских жен.
Стук двери нарушил ее священнодействие, и она вдруг почувствовала, что смотрит на собственную посмертную маску, бледную, безжизненную, сверкающую кровавой раной — густо накрашенными губами.
Услышав шаги мужа, она отложила в сторону расческу и закрыла лицо руками.
Холмс, даже не сняв шляпу, решительно вошел в комнату.
— Хэлло, — виновато сказал он. — Я так и думал, что застану тебя дома. Зашел переодеться.
Карен взяла расческу и снова занялась прической.
— Машина стоит около дома, — сказала она.
— Правда? — спросил Холмс. — Я не заметил.
— Я приходила к тебе в роту сегодня утром. Искала тебя.
— Зачем? — удивился Холмс. — Ты ведь знаешь, я не люблю, когда ты бываешь среди солдат.
— Мне нужно было попросить тебя кое о чем, — солгала она. — И я считала, что застану тебя на месте.
— У меня с утра было дело, и я не сразу пошел в казарму, — в свою очередь солгал Холмс. Он развязал галстук, сел на кровать и стал снимать сапоги. Карей промолчала.
— У тебя ведь нет ко мне претензий? — спросил Холмс.
— Конечно нет, — ответила Карен. — Я и не собираюсь расспрашивать тебя о твоих делах. Таков был наш уговор.
— А стоит ли поднимать этот вопрос?
— Просто я хочу, чтобы ты знал: я не так глупа, хоть ты и считаешь всех женщин глупыми.
Холмс поставил сапоги у кровати, снял пропотевшую рубашку и бриджи.
— Что ты хочешь этим сказать? В чем ты меня теперь обвиняешь?
— Ни в чем, — улыбнулась Карен. — Ведь мне давно ужо все равно, сколько у тебя любовниц. Но, ради бога, будь хоть один раз честным.
— Ну вот! — с отвращением закричал он, чувствуя, как приятное возбуждение от предстоящего свидания постепенно исчезает. — Хотел только зайти домой сменить форму и поесть. Вот и все.
— Мне кажется, — сказала она, — ты просто не знал, что я дома.
— Конечно не знал, черт возьми! Но я думал, что ты можешь быть дома, — закончил он неуклюже, уличенный во лжи. — Другие женщины! Чему я обязан на этот раз? Сколько раз я должен повторять, что у меня нет других женщин.
— Дайнэ, — сказала Карен, — поверь, у меня тоже есть голова на плечах. — Она засмеялась, но вдруг резко оборвала смех, увидев в зеркало, сколько ненависти было у нее в глазах.
— Если бы они у меня были, — сказал он, надевая чистые носки, и в его голосе слышалась жалость к самому себе, — неужели я бы не признался тебе в этом? Сейчас, при наших взаимоотношениях, у меня нет причин скрывать это, ведь так? Какое же ты имеешь право бросать мне такое обвинение?
— Какое право? — спросила Карен, глядя на него в зеркало.
Под ее уличающим взглядом Холмс весь съежился.
— Ага, — сказал он, удрученно вздохнув, — ты опять об этом. Интересно знать, сколько ты будешь напоминать об этом, прежде чем позволишь спокойно жить? Сколько раз я должен тебе повторять, что это была чистая случайность.
— Ну тогда все в порядке, — сказала она. — Этим все исчерпано, и мы даже можем притвориться, что вообще ничего не было.
— Я этого не сказал, — возразил Холмс. — Я знаю, как это на тебя подействовало. Но откуда я мог знать? Я не подумал об этом, а потом оказалось уже поздно. Что еще я могу сказать, кроме того, что очень сожалею?
Глядя на нее в зеркало, он старался казаться возмущенным, но вынужден был опустить глаза.
— Дайнэ, — с отчаянием сказала Карен, — ты же знаешь, как я не люблю говорить об этом. Я стараюсь забыть о случившемся.
— Хорошо, — ответил Холмс, — но сейчас ты сама начала этот разговор. Нп ты, ни я не забыли о случившемся, хотя прошло уже восемь лет.
Он устало поднялся и прошел в спальню, чтобы переодеться.
— Беда в том, что у меня по сей день остался неизгладимый след от этого случая! — крикнула Карен вслед ему. — Ты же легко отделался и никаких последствий не ощущаешь.
Незаметно она провела рукой по животу, нащупала грубый рубец шрама. «Вот в чем главная беда». Она была на грани истерики.
Холмс решил все-таки отправиться на свидание, хотя настроение у него было испорчено. Он переоделся в спальне и снова вошел в гостиную. Уныние и чувство вины уступили в нем место уверенности. Однако он принял виноватый вид, как делал всегда, когда нужно было обеспечить себе победу.
Карен поняла его настроение. В зеркало она видела его в белье, крупного, с кривыми ногами и густыми черными волосами на груди. С явным выражением сластолюбия и ущемленной гордости на лице он напоминал беспутного монаха. Черные завитки волос с груди устремлялись вверх к шее. Столь непривлекателен был вид этого человека, что Карен брезгливо поморщилась и подвинулась на стуле так, чтобы больше не видеть его отражения в зеркале.
— Сегодня утром я видел полковника Делберта, — сказал Холмс. — Он спрашивал, собираемся ли мы к генералу Хендрику. — Спокойно наблюдая за ней, он случайно, когда надевал бриджи, передвинулся так, что его отражение в зеркале оказалось как раз перед ней.
Карен наблюдала за ним, прекрасно зная, зачем он все это делает, и вся ее душа трепетала, как затронутая струна гитары, и она никак не могла сдержать себя.
— Нам придется пойти, — сказал он. — Ничего не поделаешь. Его жена тоже устраивает чай, но я убедил его, что ты не сможешь прийти к ним.
— Ты мог бы сделать то же самое и относительно второго вечера, — ответила Карен, но ее голос уже звучал нерешительно. — И если ты хочешь идти, иди один.
— Я не могу вечно ходить один, — жалобно возразил Холмс.
— Можешь, если скажешь, что я больна. Пусть они думают, что я совсем больна.
— Симмонса сняли с руководства футболом, — сказал Холмс. — Представляется возможность получить звание майора. Если бы ты была с ним мила сейчас, это могло бы решить все дело, пока на место Симмонса никого не прислали.
— Я помогала тебе в твоей работе, как могла, — сказала она. — Ты знаешь это. Я ходила па вечера, которые терпеть не могу. Это моя часть обязательств — играть роль любящей жены.
— От тебя я хочу одного — улыбаться старику и слушать его болтовню о деде, — умоляюще произнес Холмс.
— Для него улыбка — это приглашение положить руку на колено. Он ведь женат. Неужели ему этого мало?
— Право, не знаю, — угрюмо сказал Холмс. — В общем, я полагаю, ты должна сдержать слово и выполнить наш уговор, — печально добавил он.
— Хорошо, хорошо, я пойду. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Что у нас на обед? — спросил Холмс. — Я голоден, голоден как черт. Проклятый сегодня день, слушать этого Делберта, ругаться с поварами, а потом с этим новеньким, Прюиттом. Совершенно измотался.
Она подождала, пока он кончил тираду, а потом тихо сказала:
— Ты знаешь, сегодня ведь у прислуги выходной.
— Разве? Какой сегодня день? Четверг? Я думал, сегодня среда.
Он с надеждой взглянул на часы и тут же пожал плечами: в клуб идти поздно.
Карен под его внимательным взглядом попробовала продолжать причесываться, чувствуя себя виноватой, что не может предложить ему поесть. Он никогда не обедал дома, и в их уговор не входило, что она должна об этом заботиться, и все-таки она чувствовала себя перед ним виноватой.
— Пожалуй, я возьму несколько бутербродов в гарнизонной лавке, — покорно сказал Холмс. — А ты что будешь есть? — спросил он.
— Я обычно готовлю себе суп, — глубоко вздохнув, ответила Карен.
— Ты же знаешь, я не ем супа.
— Ты спросил меня, вот я и ответила.
Холмс поспешно поднялся.
— Ну, дорогая, ты только не расстраивайся. Я зайду в гарнизонную лавку. Мне все равно. Только не нервничай, а то ведь опять сляжешь.
— Я вовсе не так больна, — возразила Карен и подумала о том, что Холмс не имеет права так обращаться с ней, называть ее дорогой. А он всегда называл ее так именно в такие моменты, и это слово было для нее той булавкой, какой бабочку накалывают на одну доску вместе с другими бабочками в коллекции. Она размышляла о том, как она встанет, скажет ему все, что она думает о нем, уложит вещи и уйдет, чтобы жить самостоятельно, зарабатывать свой хлеб. Но какую работу найдешь? Что она умеет, кроме того, чтобы быть домохозяйкой?