Страница 57 из 58
Отплывают?! А как же он, Керим?! Эй! Эй! Погодите. Вай, да поможет мне Аллах! Керим скинул с себя одежду и бросился в воду.
Лишь бы успеть, лишь бы…
Ага, вот и борт! Весло… Какое же оно скользкое!
– Эй, шиурма! Зови подкомита.
…Джафар аль-Мулук самолично выслушал поднятого на борт «Тимбана» Керима.
– Говоришь, в городе бунт? Угу… А Маруф?
– Маруф убит! Сам видел. Из-за него и бунт. Не поделил с бизертцами какую-то девку.
– Убит? Что ж, на все воля Аллаха! Эй, комиты! Трубите в путь!
Под скрип уключин, под ругань надсмотрщиков и стоны шиурмы галеры Джафара вышли в открытое море и взяли курс на запад.
– За ними! За ними! – страшно вскричал мокрый человек с бритой наголо головой и со шрамом на макушке, недавно выловленный из воды командой турецкой фелюки. – За ними!
– За кем? – переспросил капитан Бен-Ухунджи, одноглазый толстяк, известный клиент всех игорных притонов Стамбула. – За ними? За этими галерами? Ха! Нам туда не надо. Нам надо в Измир. А это, если хочешь знать, совсем в другой стороне… Но, если ты хочешь, мы можем сбросить тебя обратно в море. Плыви, догоняй. Эй, ребята…
– Нет-нет, драгоценный! Я передумал, передумал. Измир так Измир. Где наша не пропадала! Маруф абд-Джафар остается с вами, правоверные, да воздаст вам Аллах за доброту вашу!
Вылезло на небо утреннее желтое солнце. Отразилось в воде золотыми брызгами. И попутный ветер наполнил паруса судов, наконец-то дождавшихся свободного выхода в море.
Корабль Бен-Ухунджи вышел в море вместе с ними, какое-то время шел параллельным курсом, а затем, отсалютовав флагом, повернул на восток. Там ждал Измир, красивейший город Империи турок-османов.
Глава 10
Средиземное море. Апрель 1473 г.
Спеша на север издалека,
Из теплых и чужих сторон…
Вместительное длинное доу на всех парусах неслось по синим волнам Средиземного моря. Осталась позади Бизерта с ее белыми стенами и постоялыми дворами, полными вкуснейшей еды, где люди шейха пустыни Абу-Факра помогли Олегу Иванычу и его друзьям с судном.
Доу Китаба ибн-Хасана оказалось кораблем стремительным и быстрым. Никаких дурацких весел, одни косые паруса, позволявшие ловить любой ветер. Ветер поймали. И мчались теперь, оставляя позади пенные буруны.
Прощай, Бизерта, прощай, белокаменная крепость, прощай, мелкий колючий кустарник. Здравствуй, город Беджайя. Сероватые стены, два каменных причала, рыбацкие сети на берегу…
Прощай, Беджайя. Здравствуй, Алжир. Великий и богатейший Алжир! Город разбойников, рыбаков и невольников. Минареты, мечети и узкие улицы. И рынок – о, поистине, там можно было купить все! Жаль, ненадолго заглянули. Прощай, Алжир…
Здравствуй, Оран… Прощай…
Впереди – Сеута. Сожженная португальцами лет шестьдесят назад, но вновь отстроенная и служившая теперь передовой крепостью христианнейшего короля Португалии Аффонсу Африканского. Уже появились на мачтах корабля чайки, и береговой ветер дышал жаром.
В тот самый час, когда судно ибн-Хасана подходило к Сеуте, от рыбацких причалов Орана отошла неказистая, пахнущая рыбой фелюка. В кормовом трюме, однако, не было рыбы. Там томился новгородец Олексаха, обобранный до нитки хозяином фелюки, коварным Юсефом Геленди, и его новым компаньоном – старым, похожим на вяленую воблу Касымом. Юсеф Геленди тоже решил забыть на время все свои делишки с Джафаром. Потом, уж когда вернется, можно будет и возобновить взаимовыгодное сотрудничество. Если вернется Юсеф. Нет, всем назло, вернется! И вернется богатым. Если… Если не соврал про сокровища старый прощелыга Касым.
В Тунисском дворце, среди расписанных золотистыми арабесками стен, вздымались к потолку изящные колонны из красного гранита. В середине зала тихо журчал фонтан, перед которым, на низком ложе, возлежал старый бей Осман – хитроумный владыка Туниса. Чисто выбритая голова бея покоилась на атласных подушках, украшенная изумрудами чалма из зеленого шелка лежала на полу, рядом. Курился наркотическими благовониями кальян, и красноватый дымок, поднимаясь вверх, скользил под самым потолком, исчезая в узких, задернутых сетками от насекомых окнах.
Осман, казалось, спал – веки его смежились, нижняя губа отвисла. Стоявший позади раб – здоровенный фиолетовый зиндж – обмахивал хозяина большим пальмовым опахалом. Не осмеливаясь мешать, выскользнули в коридор слуги и – надо признать, их хозяин был не дурак поспать – разбежались по своим делам, зная – некоторое время у них есть, до вечернего намаза как минимум. Лишь бы никто не разбудил бея раньше времени. Лишь бы…
Четверо белых рабов, покрытые потом, изнемогая от жары, тащили крытые носилки. Изящные, с позолоченными стойками, затянутые шелковой полупрозрачной вуалью. В таких носилках любили передвигаться знатные магрибские дамы – старшие жены или любимые наложницы раисов. Свернув от дворца налево, носилки миновали гарем и, оставив позади базарную площадь – пустую, ввиду полуденного зноя, – направились к заведению матушки Шехбийе. К слову сказать, не очень-то подходящему месту для визита уважающей себя женщины.
В тот миг, когда носилки вот-вот должны были достигнуть дверей злачного заведения, наперерез им, из-за угла, выскочил закутанный в белый бурнус всадник на вороном жеребце. Подняв на дыбы коня, он спешился и опустился на одно колено перед носилками.
Вуаль откинулась, и пожилой седобородый человек с темным от загара лицом недовольно выглянул из носилок.
– Салам, достопочтенный Кятиб ибн-Гараби, – почтительно приветствовал седобородого так и не открывший свое лицо всадник.
– Салам и тебе. – Кятиб ибн-Гараби кивнул в ответ. – Не припоминаю, как твое славное имя?
– Ты не знаешь меня, о мудрейший! Но позволь мне передать от моего хозяина письмо твоему господину, великому Осман-бею, солнцеподобному владыке Туниса.
Закутанный в бурнус незнакомец с поклоном протянул Кятибу свиток, перевязанный желтой шелковой нитью, скрепленной красной печатью. Тут же впрыгнул в седло и умчался прочь, подняв тучу пыли.
– Ифрит тебя раздери! – отплевываясь от песка, пожелал ему вслед ибн-Гараби.
Откашлявшись, он осторожно поднес свиток к глазам, понюхал… Пахло полынью.
– Бербер-пустынник… – прошептал ибн-Гараби. – Интересно, что нужно берберам от повелителя?
Хитрый ибн-Гараби, секретарь Осман-бея, конечно же, первым делом прочел бы письмо сам, потом бы запечатал не хуже, чем было. Уж решил бы, что с этаким посланием делать – передать господину или попридержать, а то и сжечь, от беды подальше. Так бы и на этот раз сделал, если бы бербер передал ему свиток с глазу на глаз. Однако житель пустыни оказался хитрее. Вон, носильщики-то, гяурские собаки, все видели. Наверняка кто-то из них «стучит» бею, если не все четверо. Да и заведение матушки Шехбийе – вот оно, рядом. Слышно, как дверь скрипнула – уж явно не ветер. Значит, и там – головой ручаться можно – о письме уже знают. Тьфу ты! Весь послеобеденный отдых – ишаку под хвост! Попробуй теперь не передай послание, можно и головы лишиться. Вдруг действительно что-то важное.
Плюнув, ибн-Гараби досадливо махнул рукой и велел носильщикам заворачивать обратно.
От злачного заведения Шехбийе до дворца бея было… ну, минут десять, если быстрым шагом. Носильщики шли быстро…
Задернув вуаль, ушлый секретарь вытащил из-под полы халата острый узенький ножик. На всякий случай оглянувшись – нет, задним носильщикам вряд ли что видно, – сноровисто поддел печать на свитке ножиком и, осторожно перерезав шнурок, бегло прочел послание. Хмыкнул. И вытащил из поддерживающего вуаль шнурка точно такую же желтую шелковую нить, как и недавно разрезанная. Поплевав на печать, приложил ее на несколько секунд к нагретой от солнца стойке и плотно прижал ее к аккуратно перевязанному свитку. На все про все ушло минуты три.