Страница 16 из 24
Читателю уже, вероятно, грезится типичный для некоторых журнальных иллюстраций образ человека будущего: тело-былинка, на вершине которого качается лысый череп размером с тыкву. Нет, здесь можно быть спокойным. Повторяю, дело не в строении черепа и вообще не в антропологии, а в порядке функций, при котором Логика волею судеб оказывается вверху. Поэтому антропологических метаморфоз не предвидится. Не предвижу и грядущего численного засилия интеллектуалов. Их и по сию пору весьма не густо, а так как любовная программа человека ориентирована на эмоционалов, о чем много говорилось в предшествующей главе, то понадобятся как минимум тысячелетия, прежде чем Логика начнет всерьез конкурировать с Эмоцией в борьбе за продолжение рода.
Однако пришло время от глобальных проблем перейти к частным и заняться разбором способов выражения Логики в зависимости от положения ее на ступенях функциональной иерархии. Все носители этой функции подразделяются на “догматиков” (1-я Логика), “риторов”(2-я Логика), “скептиков” (3-я Логика) и “школяров”(4-я Логика).
“Догматик”(1-я Логика)
Сам титул “догматик” в данном случае имеет двойной смысл: сегодняшний, согласно которому догматиком считают человека, неспособного к перемене раз усвоенных истин, и в древнем значении этого слова, когда под догматиком понимался мыслитель, склонный к монологовой, утвердительной форме интеллектуальной деятельности, в противовес диалектику, который предпочитал диалоговую, вопросительную форму.
В принципе, оба смысла — и сегодняшний, и древнегреческий одинаково применимы к 1-й Логике. Поскольку внутренняя, психологическая постановка Логики отражается только на способе мышления, но не на качестве его, “догматик” может оказаться и великим мудрецом, и непроходимым тупицей. 1-ю Логику обьединяет результативность мышления, а каковы результаты — дело сугубо индивидуальное.
Среди внешних примет 1-й Логики наиболее заметной и показательной является однозначно утвердительная форма общения. Даже когда “догматик”, казалось, спрашивает, то из этого не следует, что он ждет ответа, да и сам вопрос обычно ставится так, что содержит заведомую оценку. Например, вопрос типа:”Вы слышали, что сказал этот болван?”- очевидно не предполагает непредвзятого обмена мнениями. По этой причине общение с 1-й Логикой вообще можно считать довольно затруднительным, общение “догматика” настолько деспотично, что разговор волей-неволей сводится к монологу, он может быть интересным, полезным, блистательным или, наоборот, нудным, бесцельным, убогим, но это все равно будет доклад, речь, а не разговор.
Монологовость 1-й Логики непреодолима даже тогда, когда она пытается говорить от чужого имени и воспроизводить принципиально чуждую себе диалоговую интонацию. Так было, например, с великим “догматиком” Платоном, тщетно имитировавшим стиль своего учителя Сократа, пока естество не взяло свое и он не свел под конец свои “Сократические диалоги” к чистым монологам, на титуле которых имя Сократа, любителя и знатока общения, было уже явной фикцией.
По счастью догматик не болтлив, обладает способностью слышать и не торопится высказываться по всякой из предложенных тем. Он позволяет себе начать монолог лишь в комфортных условиях, т. е. в связи с проблематикой, в которой считает себя компетентным. Насколько основательным оказывается такое мнение о себе — другой вопрос, главное, при обсуждении тем, в которых “ догматик” плавает или вообще не обладает информацией, он предпочитает отмалчиваться.
В этом, думаю, проявляется свойственная 1-й Логике осторожность. Общаться вне утвердительной формы она не умеет, а обнаружение при кавалерийском наскоке на тему несостоятельности своей Первой — опорной и наиболее мощной функции — чревато саморазрушением личности.
Другая причина молчания 1-й Логики: отсутствие дара и вкуса к дискуссии. В спорах с “догматиком” истина не рождается, она либо утверждается, либо отметается. Третьего не дано.
Обычно он отправляется на диспут с домашней заготовкой — дубиной абсолютной истины, которой иногда весьма эффективно глушит своего оппонента. Но домашней заготовке 1-й Логики равно присущи и сила, и слабость. Пустяшный, смещающий ракурс темы вопрос, не относящееся к делу замечание, и даже простая нелепица выводят “догматика” из равновесия и замыкают его уста. А пока он пытается собрать рассыпавшуюся после сбоя конструкцию своей домашней умозрительной схемы, наступает тягостная немая сцена, мучительная для 1-й Логики и неприятная для слушателей.
Такое случалось, например, с Демосфеном. Будучи оратором по профессии, он был “догматиком” по способу мышления. Поэтому никогда, даже в крайних случаях, не выступал с экспромтами, но всегда сначала дома писал и заучивал речь, и только потом выходил с ней на трибуну. Все бы ничего, но буйный афинский люд нередко выкриками прерывал оратора, и здесь на Демосфена находил такой столбняк, что он терял дар речи и немотствующим сходил с трибуны, на которую тут же взбирался соратник по партии Демад, способный более гибко реагировать на вызов толпы.
“Догматик” вообще тугодум — стайер, а не спринтер интеллекта. Он, как говорят русские, крепок задним умом (англичане называют это юмором на лестнице), поэтому не обладает вкусом к дискуссии и без крайней нужды в нее не вступает. Дарвин признавался: “Я не наделен способностью схватывать на лету или остротой ума, так поражающими нас в одаренных людях, например в Гексли. Соответственно я неважный критик.”
Третья причина молчания 1-й Логики: неприязнь к праздной болтовне. гипотезам и вообще частному мнению. “Догматик” взыскует абсолютной истины, а не мнения. Только абсолютная истина может быть положена кирпичом в ту интеллектуальную опору, что строит для себя 1-я Логика. Отсюда откровенное отчуждение и даже неприязнь, которые испытывает “догматик” к болтовне, гипотезам и мнениям. Один из близко знавших Эйнштейна ученых писал: “Приблизиться к абсолютной истине было для него всего важнее; в этом стремлении он не знал деликатности и не щадил самолюбия оппонентов.”
Не скажу, что сам “догматик” не бывает автором гипотез. Бывает и очень часто нелепых гипотез. Другое дело, что обычно, их за таковые не считает, не считает до такой степени, что не склонен опытом проверять верность их жизни. Происходит это не по небрежности, упаси Бог, но потому, что для 1-й Логики мысль первична и самодостаточна, она объективна и не нуждается в каких-либо костылях.
Идти от концепции к факту, а не наоборот — обычный для 1-й Логики образ действия. Естественным выглядит при таком образе мысли и то, что для “догматика” нет тягостней зрелища, чем вид сраженной фактом теории. Однажды, беседуя с Гексли о природе трагического, кто-то упомянул Спенсера. “Ха!”- вскричал Гексли, — ”…трагедия в спенсеровском представлении — это дедукция, умерщвленная фактом”.
“Догматик” в своем доверии к мысли (точнее, не к мысли, а к Первой функции — функции наивысшей достоверности), случается, заходит так далеко, что окружающие начинают классифицировать эту увлеченность умозрением как безумие. Одержимость идеей, уверенность в ее сверхценности, опорность на логику в ущерб факту и опыту имеет в психиатрии свое специальное название — “паранойя”. И бывает, такой диагноз ставится 1-й Логике. Однако, как и в случае с маниакально-депрессивным психозом у 1-й Эмоции, паранойя не является психическим заболеванием в собственном смысле этого слова, она — просто крайнее выражение 1-й Логики, от природы излишне доверчивой к умозрительным схемам. И если классифицировать паранойю как болезнь, то болезнь эта не психическая, а психотипическая, т. е. обусловленная психическим типом индивидуума.
Впрочем, клинического звания — “параноик” 1-я Логика удостаивается достаточно редко, чаще речь идет о пограничном состоянии, характеризуемом обычно эпитетами типа: ”ментор”, ”доктринер”, ”ученый осел”.Действительно, как ни прискорбно это признать, именно 1-я Логика, своей сверхмощью дающая человеку опору и защиту, в то же время лишает его мозг гибкости, способности к росту, порождает стада ученых ослов.