Страница 25 из 51
Дэвид и Лиза направились в Альбертину, любоваться великими произведениями искусства. Поташев шел следом, стараясь не попасться им на глаза. Довел парочку до входа в музей и уселся в очередном венском кафе, откуда открывался великолепный вид на площадь. Чтобы отвлечься, Алексей стал листать оранжевый гид по Вене. Из путеводителя он узнал, что в этом замечательном здании были выставлены работы выдающихся представителей различных стран и школ – Дюрера, Рубенса, да Винчи, Рембрандта, Микеланджело и Рафаэля.
«Она сейчас дает ему экскурсию по Дюреру…» – с тоской подумал Алексей и снова стал читать гида:
«Площадь Альбертины – это центр туристической жизни Вены. От Альбертинаплатц начинаются экскурсии, здесь можно нанять фиакр для прогулки, полюбоваться старинными зданиями, посидеть в кафе».
Поташеву казалось, что «Мемориал против войны и фашизма» выглядит архитектурным диссонансом на старинной площади. На фоне благообразных старинных зданий угловатые формы монумента вызывали особые ощущения. Он прочел в путеводителе: «Памятник жертвам нацизма работы Альфреда Хрдлички установлен здесь не случайно. До войны перед Альбертиной стоял жилой дом. В 1945 г. в его подвалах от бомбежки погибли сотни людей. Мемориал увековечил их боль и страдания».
Эти слова внезапно точно разбудили его. Да, именно боль и страдания. Зачем он ждет их здесь, под музеем? Не лучше ли просто уйти, чтоб не видеть их счастливых влюбленных лиц? Он мысленно приказал себе: «Ты должен взять себя в руки. Нет ни одной женщины в мире, которая сможет заставить тебя страдать! У тебя есть своя жизнь. В этой жизни может быть много женщин. И если Лиза выберет этого длинноволосого Геллерта, то это ее дело». Поташев расплатился за кофе и отправился писать этюды старинных зданий Вены.
В гостиницу, где они с Раневской поселились, он пришел поздно. Она уже спала или делала вид, что спит. Алексей принял душ и лег в постель, стараясь не разбудить ее. Но сон не шел к нему. Источник его разгоравшейся ревности лежал с ним рядом, и даже дыхания женщины не было слышно. Он повернулся на бок и, глядя на нее, такую теплую, нежную и родную, тихо спросил:
– Ты спишь?
Она открыла глаза. Села, опершись на стенку широкой гостиничной кровати, и честно сказала:
– Нет. Не сплю.
– Почему бы это? Люди с чистой совестью спят как младенцы! – прокомментировал Поташев. Он чувствовал, как вся его злость, вся его ревность, накопившаяся за день, теперь готова выплеснуться.
– Если следовать твоей логике, значит, у меня совесть не чиста, – холодно повела плечом Лиза.
– При чем здесь моя логика? – повысил голос мужчина. – Здесь моя логика бессильна! Тут вступает в силу женская логика, рядом с которой все выстроенное и созданное мной рассыпается, как замок из песка!
– Какие архитектурные метафоры, кто бы мог подумать! Откуда что берется? – Раневская не чувствовала за собой никакой вины. И ей совсем не нравилась эта сцена, разыгрываемая Поташевым среди ночи.
– Да! Метафоры, гиперболы. И… что там еще?..
– Преувеличения, – подсказала женщина.
– Никаких преувеличений! Я вас видел! Я наблюдал за вами. Мне было очевидно, как вы с Геллертом, словно приклеенные, не могли оторваться друг от друга! Да вы смотрелись, как пара влюбленных голубков! Правда, венский «голубь» из-за своих длиннющих ног больше напоминал страуса! Но, я так понимаю, тебя это вовсе не смущает!
– Отелло рассвирепело! – хмыкнула Лиза, которой было так смешно, что она едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.
– Да, я – Отелло! Я – мавр венецианский! И я тебя сейчас буду душить, неверная ты женщина! – Поташев с наигранной грозностью кинулся вслед за Елизаветой, которая проворно спрыгнула с постели и стала убегать от Алексея. Но поскольку номер был небольшой, а по-настоящему убегать никто не собирался, то вскоре влюбленные оказались вновь на ложе. В объятиях друг друга.
– Вот скажи мне, только честно, ты увлеклась этим… скрипачом? – спрашивал Поташев, крепко обнимая Лизу, так, точно боялся, что вот просто сию минуту прилетит секс-символ Европы Дэвид Геллерт и отнимет у него возлюбленную.
– Какой ты все-таки дурашка!
Ей нравилась его ревность, нравилось осознавать, что она способна произвести впечатление даже на такого мужчину, как Дэвид. Но ему, любимому Лешеньке, вовсе не обязательно знать о ее женской потребности нравиться другим красивым мужчинам. Ведь кроме взглядов и улыбок, комплиментов и вздохов, они ничего больше не смогут себе с ней позволить. И никогда не пересекут ее личную территорию. Но и этого знать Поташеву не нужно. Пусть ревнует, пусть боится ее потерять!
Секс после сцены ревности был страстным, бурным и напоминал любовное сражение.
На следующее утро он еще спал, а ей нужно было срочно уходить на встречу. Она успела только написать записку: «Леша, сегодня у меня весь день расписан. До вечера».
Лизу под гостиницей уже ждало такси. Автомобиль привез ее в «Graben Hotel», где проживал Шанаев. Григорий Петрович очень торопился, поскольку через полчаса должен был подъехать Геллерт, для которого они готовили документы. Для этой процедуры антиквар арендовал небольшой бизнес-зал на первом этаже отеля. Он спешил объяснить Раневской сложности, которые возникли в связи с оформлением договора аренды и передачей денег скрипачом.
– Видите ли, Елизавета Александровна! Мы столкнулись с непредвиденными сложностями, и я даже затрудняюсь… вам объяснить!
– Можно просто Лиза! О чем вы говорите, Григорий Петрович? Объясните мне, чтобы я понимала.
– Хорошо, Лиза, попробую вам растолковать. Если мы внесем деньги Геллерта, переведя их от частного лица в Вене на валютный счет музея в Киеве, то нам придется заплатить высокий процент налога нашему государству за аренду скрипки Страдивари. Мы не можем взять эту сумму – целых десять процентов! – с Дэвида. Это же нонсенс! Мало того что он платит миллион долларов за аренду инструмента, мы еще повесим на него наши дикие налоги?
– Но тогда музей должен уплатить государству эту сумму. – Голос Елизаветы был не очень уверенным, поскольку она ничего не понимала в финансовых вопросах, как и в системе налогообложения.
– Опять плохо. Если музей станет ежемесячно платить налог с валютного счета, вместо заработка начнутся сплошные убытки. Мы просто подставим наш любимый музей! – Взволнованный Шанаев стал прохаживаться по бизнес-залу.
– Что же делать? – встревоженно спросила Раневская.
– Давайте позвоним Яблоковой и посоветуемся! – предложил мужчина.
– Правильно. Кира Юрьевна – опытный чиновник, она же до музея работала в Министерстве культуры. Она непременно что-нибудь подскажет! – воспрянула духом Лиза.
Шанаев набрал телефон приемной музея, включив в мобильнике громкую связь. Трубку взяла секретарь и произнесла дежурную фразу: «Городской музей Киева. Слушаю вас!»
– Олечка, доброе утро! Это Григорий Петрович вас беспокоит. Мы тут с Елизаветой Александровной попали в затруднительное положение, хотели бы посоветоваться с Кирой Юрьевной. Можете нас соединить?
– К сожалению, сейчас Кира Юрьевна проводит совещание, и я никак не могу ее оторвать. Вы объясните мне суть вопроса. Как только директор освободится, я ей доложу, а потом перезвоню и передам ее ответ. Или, когда закончится совещание, свяжу вас с Яблоковой.
– Ой! Спасибо, дорогая Олечка! Дело в том… – И антиквар подробно изложил суть проблемы.
Прошло около десяти минут, и телефон Шанаева издал звук, напоминающий кудахтанье. Он снял трубку, это звонила секретарша директрисы музея.
– Кира Юрьевна предлагает Лизавете Александровне открыть счет в любом из банков Австрии, и пусть Геллерт положит деньги на ее счет. А потом она переведет сумму на счет музея как его сотрудник. Тогда не нужно будет платить никакого налога. Поскольку это будет проплата завотделом на головное предприятие. Как сказала Кира Юрьевна: и волки сыты, и овцы целы! – Ольга весело добавила: – Как там погода в Вене?
– Солнечно! – заулыбался коллекционер.