Страница 40 из 144
— Да, Годфри, это, конечно, для вас большой удар, — сказала она.
Он подумал: господи, она все знает. Кротким агнцем поднялся он в контору к своему поверенному: миссис Петтигру осталась ждать внизу, в машине. Он даже не попытался как-нибудь обойти ее, хоть и был у него такой маленький расчет, когда он наконец согласился изменить завещание. У него даже и в мыслях не осталось прежнего намерения ознакомить с фактами своего поверенного. Мейбл Петтигру знает все. Она может все рассказать Чармиан. И он распорядился насчет нового завещания, согласно которому сын получал ничуть не более, чем ему положено по закону, а все остальное миссис Петтигру; и даже доля Чармиан, буде она его переживет, подлежала опеке той же миссис Петтигру.
— М-да, — сказал поверенный. — Это, конечно, все не сразу, придется поработать.
— Извольте все это сделать безотлагательно, — сказал Годфри.
— А сами-то вы, мистер Колстон, может, еще немного поразмыслите? Миссис Петтигру — она кто, экономка у вас?
— Безотлагательно, пожалуйста, — сказал Годфри. — И будьте любезны, никаких проволочек.
— Омерзительно, — сказал он потом Чармиан. — Ему под восемьдесят, а он женился на двадцатичетырехлетней девушке. Омерзительно, другого слова не подберешь. К тому же он еще глух как пень.
— Годфри, — сказала она, — в воскресенье утром я уезжаю в пансионат. С доктором я договорилась, в банке все устроено. Из фирмы «Общие тетушки» завтра приедут, уложат мои вещи. Меня проводит Джанет Джопабоком. Тебя я вытаскивать не хотела, Годфри. Ты бы, пожалуй, расстроился. Знаешь, меня вконец извели эти телефонные звонки. Они меня просто в могилу сведут. Мне телефона больше и видеть не надо. Я говорила с Летти, она меня поддерживает. Миссис Петтигру тоже думает, что это наилучшее решение — правда, Мейбл? Вообще все в один голос. Ну, мне, конечно, очень грустно. Однако же раньше или позже, ты и сам часто говорил…
— Да ты же и думать не думала про эти телефонные звонки! — закричал он. — Ты же на них внимания не обращала!
— Ох нет, нет, очень обращала. И больше сил нет терпеть.
— Они ее крайне расстраивают, — сказала миссис Петтигру.
— Ну и не подходи к телефону! — заорал он.
— Ох, все равно, когда звонят, я каждый раз думаю, что это он. — И Чармиан передернулась.
— Это телефонное безобразие ей совершенно не по силам, — подтвердила миссис Петтигру.
Он понимал, что их обеих ему не переспорить.
Глава тринадцатая
— Мне, признаться, всего любопытнее, — сказал Алек Уорнер мисс Тэйлор, — что минуту-другую я ее положительно ревновал. Олив, конечно, милейшая девушка, и так она добросовестно и старательно собирала для меня всевозможные сведения. Мне ее будет очень не хватать. Но любопытна моя первая реакция на эту новость: укол самолюбия, зависть к Рональду, притом что Олив — ну совершенно не моего романа.
— Ты свою реакцию зафиксировал?
— А как же.
«Уж это будьте уверены», — подумала мисс Тэйлор.
— А как же. Я всегда фиксирую такие свои нечаянные проступки, идущие вразрез с моим церковным призванием.
Слова «церковное призвание» когда-то ввела в его обиход сама же Джин Тэйлор, в былые легкомысленные времена их ему подсказавшая — потому лишь, что он два раза надолго застревал в церковных дверях, с восторгом и любопытством наблюдая своего знакомого викария, совершавшего вечернее богослужение в пустом храме, хотя восторженное любопытство Алека относилось вовсе не к религии, а к этому человеческому образчику с его молитвенником и великолепным ежедневно-жизненным упорством.
— Бабуня Грин скончалась, — сказала мисс Тэйлор.
— Ах да, то-то я смотрю, на ее постели какая-то совсем другая. А что такое было у бабуни Грин?
— Атеросклероз. В конце концов сердце не выдержало.
— Да, наш возраст, как говорится, определяют наши артерии. И что же она, хорошо умерла?
— Не знаю.
— То есть ты в это время спала, — сказал он.
— Нет, я не спала. Тут была некоторая суматоха.
— Так что, смерть ее была беспокойная?
— Да, для нас очень беспокойная.
— Мне всегда интересно знать, — сказал он, — какова была смерть — хорошая или плохая. Ты уж, пожалуйста, примечай.
На секунду она его совершенно возненавидела.
— Хорошая смерть, — сказала она, — не в том состоит, что человек достойно умер, а в расположении души.
Внезапно он почувствовал к ней ненависть.
— Докажи, — сказал он.
— Опровергни, — устало возразила она.
— Впрочем, боюсь, — сказал он, — что я даже забыл спросить тебя, как ты себя чувствуешь. Как ты себя чувствуешь, Джин?
— Все бы ничего, да вот катаракта.
— Чармиан наконец отправилась в суррейский пансионат. Ты ведь не прочь оказаться там с нею вместе?
— А Годфри, значит, остался один с миссис Петтигру.
— Ты, конечно, захочешь теперь воссоединиться с Чармиан.
— Нет, — сказала она.
Он обвел взглядом бабунь и посмотрел в шумный угол. Долгожительницы скучились там у телевизора и поэтому шумели меньше обычного, то и дело изрыгая, однако, скопления дентальных и задненебных звуков, а иногда и целую благомысленную тираду. Ходячие время от времени сползали с кресел и разгуливали по палате, помахивая рукой лежачим или даже заговаривая с ними. Одна, высокорослая, налила себе воды в поильник и понесла его к губам, но, не донесши, забыла, зачем несла, и вылила воду в какой-то кувшин, а поильник опрокинула на голову, и остаток воды оросил ей лоб. Ей такое свершение как будто очень понравилось. Престарелые вообще любили водружать что-нибудь на голову.
— Любопытно, — сказал Алек. — Любопытно, что одряхление вовсе не тождественно слабоумию. Вот, например, это их поведение во многом отличается от поведения стариков, которых я навещаю в больнице Сент-Обри, в Фолкстоне. Там большинство пациентов с очень давних пор не помнят себя. И в каком-то смысле они толковее, гораздо отчетливее, что ли, себя ведут, чем те, кто по старости впадает в слабоумие. Ну конечно, действительно сумасшедшие старики не в пример больше поднаторели в безумном поведении. Но все это, — сказал Алек, — вряд ли тебе особенно интересно. И поскольку отсутствует прямая геронтологическая заинтересованность, я отнюдь не понимаю, каким образом это денное и нощное общество может тебя забавлять.
— А вдруг я в душе геронтолог? Они же безобидные и никак меня не раздражают. Нет, Алек, меня тревожит бедняга Годфри Колстон. И с какой бы это стати Чармиан вдруг съехала из дому, как раз когда ей стало получше?
— Она говорит, телефонные эти звонки ее очень беспокоили.
— Нет-нет. Ее, должно быть, миссис Петтигру выжила. И миссис Петтигру, — сказала мисс Тэйлор, — непременно отравит остаток жизни Годфри.
Он взялся за шляпу.
— Ты подумай, — сказал он, — не лучше ли тебе будет в пансионате на пару с Чармиан. Меня бы это очень порадовало.
— Что ты, Алек, как же мне бросать старых друзей. Мисс Валвону, мисс Дункан…
— И этих?.. — он повел головой в сторону долгожительниц.
— А эти — наше memento mori[8]. Вроде как у вас телефонные звонки.
— Что ж, тогда до свидания, Джин.
— Ох. Алек, ты, пожалуйста, пока не уходи. У меня есть к тебе одно важное сообщение, только ты посиди спокойно и дай мне собраться с мыслями.
Он сидел спокойно. Она откинулась на подушку, сняла очки и промокнула платочком воспаленный глаз. Потом водрузила очки на место.
— Мне надо подумать, — сказала она. — Разобрать, что когда было. Я все даты помню, и за минуту-другую приведу их в порядок. А ты, чтобы зря не ожидать, поговори-ка с новой пациенткой, той вон, в постели бабуни Грин. Ее зовут миссис Бин. Ей девяносто девять, в сентябре исполнится сто.
И он пошел разговаривать с миссис Бин, чье личико утонуло в подушках, беззубый ротик раскрылся маленьким овалом, беловатая кожа туго обтягивала черепные выступы и глаза по-детски пристально глядели из глубины глазниц, а жидкая седая поросль волос топорщилась надо лбом. Головенка ее непрерывно и слабо кивала. Только что женская палата, подумал Алек, а то бы совсем никак нельзя было понять, старик это или старуха. Она походила на его знакомого — сумасшедшего из Фолкстона, который с 1918 года мнил себя Господом Богом. Алек заговорил с миссис Бин: и ее вежливый и связный ответ был, казалось, сыгран на простенькой свирельке, вправленной в грудную клетку, — таким тонким переливом прозвучало ее дыхание.
8
Помни о смерти (лат).