Страница 51 из 126
Так, сидя в Гималаях, радуясь друг другу и бескорыстности своих отношений, мы дошли до имени Саши Талалаева. Как вдруг Орловский, который работает, как оказалось, вместе с ним в Морозовской больнице, уличил меня в нарушении принципа.
— Услуг Талалаева тебе не избежать, — сказал доктор, — но дай бог, чтобы ты ему понадобился не скоро.
Потом Свет Петрович прочел краткую лекцию о гуманизме патологоанатомов — врачей, которые уже не могут пациенту принести вреда.
Наше долгое отсутствие не вызывало тревоги, пока не пошел снег. Очевидцы утверждали, что мы с доктором сидели в трусах на солнышке, и самые предусмотрительные решили, что, увлекшись разговором, мы забудем одеться, к тому же Свет Петрович учил, что зубы надо чистить по утрам, а шло к вечеру. Спасательную экспедицию возглавили Тро-щиненко, Онищенко и Туркевич…
Вечером мы с доктором сидели в столовой и беседовали о смысле жизни. Наши суждения совпадали, а когда совпадала и мелодия, то иногда получалось довольно пристойно, хотя и громко… Альпинисты нам подпевали.
Утром следующего дня доктор стоял на крыльце и обозревал Гималаи, перекинув полотенце через плечо. Увидев меня, он спросил, где моя зубная щетка, но я отрицательно покачал головой. Вместе с зубной щеткой исчезли очки, записная книжка, авторучка, пуховка с двумя пленками с вершины и дружеское расположение Тамма. Абсолютное доверие альпинистов было компенсацией за потери. Понадобились усилия многих моих, вновь обретенных друзей, чтобы найти утраченное. Правда, очки и записную книжку так и не удалось отыскать, и поэтому мои нынешние записи лишены самых интересных и смелых обобщений, которые, конечно же, содержались в блокноте…
Юрий Кононов долго объяснял сирдару, что нашедшему книжку шерпе она не пригодится, потому что страницы испачканы (записями), но тщетно.
Мы готовились к отлету. Я пишу «мы» потому, что руководство экспедиции, проявив гуманизм, забронировало мне самолетное кресло с командой до Катманду. Будущее мое в столице Непала рисовалось туманно, но я, как лягушка-путешественница, держался за прутик, веря, что лебеди экспедиции меня не бросят.
Уже готовясь пройти сто метров со своим рюкзаком и фотосумкой к аэропорту, я увидел двух довольно крепких молодых людей в тренировочных рубашках с надписью «СССР» на груди. Заместитель председателя Комитета физкультуры Анатолий Иванович Колесов в сопровождении переводчика Юрия Пискулова прибыл в Луклу, чтобы поздравить экспедицию с выдающимся успехом.
Колесов много сделал, чтобы экспедиция состоялась. О нем за глаза вспоминали хорошо и часто, отмечая его вклад в дело и доброжелательность, а в глаза сказать добрые слова не получалось.
Обсудив с Анатолием Ивановичем завершившееся событие, мы заговорили о том, что советский альпинизм давно заслужил право выйти на испытания в Гималаи, и о том, что покорение Сагарматхи-Джомолунгмы-Эвереста нашими спортсменами по сложнейшему маршруту можно по значимости приравнять к победе в олимпиаде. Колесов — сам чемпион Олимпийских игр в Токио и многократный чемпион мира-согласился, что спортивное, пропагандистское и даже политическое значение восхождения переоценить трудно. Тогда в Лукле никто из участников не представлял высоту волны интереса к этому замечательному событию. Даже малосведущие в альпинизме и спорте люди ждали сообщений и подробностей.
Подробности… Мы совсем забыли о них. Брошенное в начале заметок слово путешествовало за нами, худея и теряя в весе. Мы собирали подробности, но, естественно, лишь те, которые в случайном или продуманном разговоре обронил кто-нибудь из участников гималайской кампании. Но будем верить, что наши находки не есть чьи бы то ни было потери… Думаю, что альпинисты не обидятся за то, что я использовал свои домыслы в качестве иллюстраций к их фактам (которые, надеюсь, вы узнаете из их заметок, опубликованных в этой книге).
Мы ждали самолет, и скоро он пришел. Погрузив свои пожитки и оставив Трощиненко и Венделовского дожидаться с остальными мешками грузового рейса, мы взлетели с диковинного аэродрома в Лукле и взяли курс на Катманду.
Набрав высоту и выпутавшись из ущелья, самолетик потянулся к долине, а мы, повернув голову вправо, ждали последнего мимолетного свидания с Эверестом. Он был благосклонен, он открылся нам ненадолго, растянув над Южным седлом снежный флаг. Белый флаг.
Где теперь мои друзья — Аля Левина и Дима Мещанинов? Добрели они до места базового лагеря или повернули назад? Всего четыре дня назад расстались мы, а ощущение — будто месяц… Кроме романтических вопросов, которые, не требуя ответов, свидетельствуют лишь о том, что автор не забыл своих коллег, и тем его (автора) украшают, были и весьма насущные. Где я буду жить? Туристская фирма, отправив группу «Спутника» на тропу, гостиницу за нами не сохранила; жить в посольстве, куда Абдрахман Халилович Визиров любезно приглашал, не хотелось, поскольку пришлось бы оставить альпинистов…
— Юра! Пока Венделовского нет, вы можете спать на его месте, — сказал Евгений Игоревич и тем разрешил мои трудности.
Гостиница «Блю стар» («Голубая звезда») готовилась принять советских альпинистов. Это мы поняли не заходя в холл: над входом на голубом фоне белыми буквами на русском языке был начертан приветственный лозунг. Весь второй (лучший) этаж был отдан нашей экспедиции. Размещение заняло несколько минут. Я оказался в трехместном номере вместе с Димой Коваленко и Хутой Хергиани. Некоторое время коридор был пуст. Обилие горячей и холодной воды в душевых просто гипнотизировало.
Спустя час-полтора началось движение. Отмытые, с расчесанными бородами (кто отпустил), все стали ходить друг к другу в гости — посмотреть, кто как живет и какой вид из окна. Из большинства окон вид был изумительный — на индуистский храм, украшенный золочеными куполами и медными химерами, на зеленой лужайке, в некоторых местах взорванной розовыми от буйного цвета деревьями.
А жили все уже по-разному…
Эдуард Мысловский еще до прилета команды в Катманду был эвакуирован в Москву. Обморожение оказалось достаточно серьезным, чтобы поторопиться. В Москве Эдику ампутировали четыре фаланги, по две на каждой руке.
Остальные пострадавшие дождались товарищей.
Москальцов со светлым синяком был весел, и в комнате, где он поселился с Туркевичем и Бершовым, царила оживленно-деловая атмосфера. Хрищатый в теплых носках ходил не очень бойко — обмороженные ступни болели, и большую часть времени он сидел, беседуя с Казбеком Валиевым и Эриком Ильинским. Чепчев приходил к ним из своей комнаты (он жил в Катманду с Ефимовым и Воскобойниковым). Я часто заходил к ним, потому что из всей четверки в Лукле виделся только с Казбеком, но он разговаривал там неохотно, да и здесь, в Катманду, был скуп на воспоминания. Обстоятельства штурма, двух своих попыток и драматического возвращения Ильинского с Чепчевым они восстанавливали вчетвером очень осторожно и без нюансов. С тремя из четверых я познакомился в «Блю стар», и они не знали, за какими подробностями приходил к ним журналист в очках с бельевой резинкой вместо дужек.
Вся компания поначалу относилась ко мне если не враждебно, то настороженно. Рассказывая, они то и дело переспрашивали друг друга, чтобы высказанное мнение было коллективным. Постепенно наладился контакт с Эриком, который оказался человеком рассудительным, достойным собеседником и человеком, глубоко любящим свое дело и своих учеников. Сережа Чепчев тоже оттаял. И Валера, мягко улыбаясь, отвечал на любой вопрос точно и непредвзято, хотя сам не проявлял активности в разговоре. И только Валиев сохранил отчужденность, обретенную в начале знакомства, но и он был честен в суждениях и оценках. Мне кажется, что в Катманду вся четверка еще не оправилась от того, что с ними произошло. Прилетев из Москвы в Катманду фаворитами, они не предполагали, что из Луклы им придется вернуться с таким психологическим грузом, но возвращение к жизни было заметным и обнадеживающим.
Пятого алмаатинца, Юру Голодова, я ни разу не встречал в их комнате. После возвращения из Катманду он вовсе отойдет от них и с Ильинским и ребятами будет связан лишь воспоминаниями.