Страница 52 из 76
Все стратегические пункты — заводы, мосты, телефонные станции и так далее надлежало подготовить к подрыву, что же касается домов, где проживало местное население, на этот счет никаких указаний не поступило. То ли оттого, что наш новый командир отличался гуманным подходом, то ли вследствие нехватки динамита, не берусь утверждать. Но после Сталинграда произойти могло все, что угодно, ненависть, как и любовь, способна на чудеса, посему командир любого ранга мог отдать какой угодно драконовский приказ в отношении мирного населения.
Едва солнце пробилось сквозь утреннюю морозную дымку, как первые колонны тронулись в путь. Нашей задачей было сформировать арьергард, и я, вернувшись в дом, завалился дрыхнуть у теплой печки. Когда меня растолкали, я попрощался с Ириной, поблагодарил ее за все, что она сделала для нас, и пожелал счастья. Было видно, что нервы женщины на пределе, и тут она возьми да расплачься. Еще на веранде я почувствовал запах гари и увидел клубы дыма, поднимавшиеся над Морозовской.
Мы стояли полукругом, вполуха слушая наставления офицеров. Я пытался закрыть ящик с инструментом, когда ко мне с безумным видом подбежала Ирина. Насколько я мог понять, какие-то солдаты собрались поджечь ее дом. Не спросив разрешения, я помчался к ее дому, Ирина за мной, и увидел, как с веранды сходят двое солдат. Позади них из распахнутой двери вырвались клубы черного дыма. Я заорал на них, мол, какого черта они подожгли дом. Они и ухом не повели, и мы попытались войти в горящее здание. Но тщетно — внутри все пылало и трещало. Мы в панике пытались вытащить кое-что из стоявшей у дверей утвари, и тоже не смогли. Огонь залить было нечем — воду взять было негде. Тут я заметил, что один из поджигателей стоит и ухмыляется, глядя на нас. Тут я буквально озверел. Однако мой соотечественник вкрадчиво осведомился, дескать, вообще за кого я, пригрозив, что сообщит куда следует о моем поведении. Я стал надвигаться на него, он потянулся к кобуре с пистолетом, что охладило мой пыл.
И тут один из унтер-офицеров вышел из-за угла и крикнул нам, чтобы мы стали в строй. Я колебался, раздираемый противоречивыми желаниями, и вообще уже не понимал, как мне поступить в данной ситуации. Я заметил, как к дому бегут соседи Ирины. Обняв женщину за плечи, я стал объяснять ей, что, мол, должен идти, но она смотрела будто сквозь меня, явно не воспринимая моих слов. Когда я, дойдя до угла, бросил последний взгляд на горящий дом, Ирина бессильно опустилась на колени и опустила голову. Я кипел от негодования и бессилия. Чем я ей мог помочь?
Меня вновь призвали в строй, на сей раз командир собственной персоной. Но даже это не произвело на меня особого впечатления. Боже, что здесь творится? Дым, огонь, варварство какое-то, пронеслась в голове мысль. Когда наша довольно растянутая колонна покидала Морозовскую, над городком продолжал стелиться дым. Никогда в жизни я не ощущал подобной, близкой к отчаянию растерянности. Когда я вновь обрел дар речи, нагнал одного пожилого уже солдата, шедшего впереди меня. Не рассчитывая на ответ, я все же рассказал ему об Ирине, о том, как мы прожили в ее доме все эти дни, и задал ему вопрос: а что, собственно, сделали нам эти русские, что мы явились в их страну и постоянно мстим им, мстим за что-то, превращая их жизнь в вереницу страданий.
— Ничего они нам не сделали, — ответил мой собеседник. — Разве что совершили у себя революцию, заявили о своих правах и вообще попытались осуществить на практике идеалы христианства в полном соответствии с учением Маркса. А мы с тобой здесь как раз для того, чтобы не позволить им этого, чтобы повернуть стрелки часов истории вспять. Вот мы и убиваем, грабим, сжигаем, разрушаем. И дом твоей Ирины взяли да сожгли, а сама она, может, уже убитая валяется на снегу.
У меня не умещалось в голове услышанное от него. Когда я пару дней спустя обратился к нему с просьбой объяснить, что он хотел сказать, он довольно резко оборвал меня:
— Вот что, сынок, хватит об этом. Сейчас нужно думать о том, как выбираться из этой заварухи. И — ради твоего же блага — всегда помни о том, что все твои попытки переосмыслить главенствующую роль богачей в этом мире, более того, просто усомниться в верности этого принципа означают для тебя лишь одно — погибель! Так что советую тебе задуматься над этим, за исключением кое-каких внешних атрибутов, взаимоотношения бедных и богатых мало чем отличаются от тех, что были во времена Древнего Рима.
Это еще сильнее запутало меня. Как, ну как мне было связать только что услышанное с тем, что мне годами вдалбливали в гитлерюгенде?!
Вскоре нас атаковала довольно многочисленная танковая группировка полковника Баданова. За танками на лыжах следовала пехота. Баданов, снискавший у нас репутацию своего рода «снежного Роммеля», расшвырял нашу ударную группу. Я и пятеро моих товарищей вынуждены были спасаться бегством. Будучи отрезанными от основных наших сил, мы должны были каким-то образом соединиться с ними. Несколько часов мы брели в темноте, и только к полуночи ноздри наши почуяли запах дыма. Перевалив через взгорье, мы увидели внизу небольшой хуторок — с десяток домов, не более, расположившихся вдоль противоположного берега узкой речки. Разумеется, откуда нам было знать, чей это был хутор, наш или русский, но мы были измотаны так, что нам было уже почти все равно. Какое-то время мы стояли, приглядываясь и прислушиваясь, после чего побрели по предательски скрипевшему снегу вниз, а потом съехали на задницах на лед речушки. Мы едва различали друг друга в своих белых маскхалатах. Стоял довольно сильный мороз, небо было ясное, видимость прекрасная. Мы, сжав в руках оружие, напряженно всматривались в темноту. В окошке одной из ближних к нам хатенок мерцал огонек свечи. Потом раздался металлический лязг затвора — этот звук уж ни с чем не перепутаешь. Мы замерли, понимая, что это значит для нас. Сколько прошло времени, не могу сказать, потом чей-то, явно принадлежавший немцу голос произнес: «Стой, кто идет?» сначала по-немецки, потом на ломаном русском. Мы тут же крикнули в ответ, что мы — свои, немцы. Все тот же голос велел нам положить оружие на лед и подойти к хате с поднятыми вверх руками. Оказалось, что там было двое наших. Им явно не понравилось, что мы нарушили их покой. Они объявили нам, чтобы мы и не пытались переночевать в хате — все забито до отказа, лечь негде. Мол, и без вас таких хоть пруд пруди. Но мы, не слушая его, направились к хате и попытались открыть дверь. Деревянная дверь никак не хотела поддаваться — оказалось, что мы разбудили какого-то бойца, пристроившегося поспать прямо под ней. Пришлось отказаться от мысли попасть в эту хату. Оглянувшись по сторонам, мы вдруг заметили за взгорьем крышу еще одной хибары в отдалении и направились к ней. Света в окошке не было, печь тоже не топилась — над трубой не видно было дыма, но, судя по ведущим к входу следам, дом был обитаем. Дверь была, как и следовало ожидать, на запоре, но прокричав по-немецки и по-русски и не получив ответа, мы взяли валявшееся тут же бревно и стали колотить в дверь. Из-за дверей послышался плач ребенка, потом скрип засова, и дверь все же отворили. На пороге стояла молодая женщина в накинутом на плечи тулупе. Мы прошли внутрь и захлопнули за собой дверь.
Желанное тепло, запах жилища. Один из наших зажег спичку и осветил хату. Она состояла из одной комнаты. В дальнем углу стояла железная кровать, занимавшая чуть ли не половину хаты, вторую половину занимала длинная грязноватая плита. Рядом с кроватью стоял скособоченный столик, заваленный всякой дребеденью, рядом табурет. На кровати сидела девочка и испуганно глядела на нас, рядом с ней лежал грудной младенец. Хозяйке дома, довольно симпатичной, несмотря на неряшливо свисавшие по плечам нечесаные волосы, было лет двадцать пять. Она беспомощно развела руками, жестом давая понять: ну, куда вам шестерым поместиться в такой клетухе? Но я заверил ее что, мол, нравится ей или нет, мы в любом случае останемся. Велев ей отойти к кровати, мы распаковали свой скарб и каким-то образом ухитрились устроиться на полу между кроватью и печкой. Зажгли парочку свечей, водрузили их на стол, нарезали хлеб, открыли банку консервированной колбасы и настрогали одеревеневшего на морозе меда. Кто-то угостил медом ребенка, девочка, невесть сколько не видевшая сладкого, улыбнулась и даже с гордостью стала показывать кусочек матери. Я погладил ее по голове, и улыбка ребенка окончательно растопила лед недоверия. Девять человеческих существ, которых судьба свела в эту ночь под одной крышей, — о какой вражде тут могла идти речь?