Страница 61 из 93
Помолчали. Арсеньев привычно принялся за бровь.
Василий Фёдорович спросил:
— Ну, а этот… Подсебякин с тобой как говорил?
— Так, беседовал для порядка. А через три дня торжественно заявил, что решением бюро обкома я освобождён от должности.
— Такое решение было?
— Соврал Подсебякин, это я потом узнал, а сначала поверил. Бесчестный человек!
— Эх, Серёга, у тебя против подлости иммунитета нет, не выработался! Подсебякин поторопился тебя сковырнуть, чтобы ты в наступление не пошёл. Ушлый, видать, человек. Ну ладно, а как вёл себя начальник пароходства?
— Он сказал, что Подсебякин переусердствовал, что можно было выговором ограничиться. Но теперь, дескать, переделать трудно. Сослался на бюро обкома, как там решат. — Арсеньев помолчал и взял новую папироску. — Вот, батя, приказ по пароходству. — Он вынул из нагрудного кармана кителя вчетверо сложенную бумажку.
— Подожди, подожди, — отвёл его руку Фитилёв, — приказ мы после посмотрим. Ты рассказывай. Все рассказывай.
— В общем не спал две ночи. Ждал решения бюро обкома. Хорошо, что в номере нас двое было, ещё старичок какой-то, инженер. Все толковал о новой гостинице, которую строит в городе. Отвлёк, спасибо ему…
Тени пробежали по лицу Арсеньева. Он сворачивал и сворачивал гармошкой приказ, пока бумага не превратилась в узкую полоску.
Фитилёв взглянул на зятя.
— На бюро ты получил выговор без занесения в учётную карточку?
— Да.
— Значит, обком поддержал обвинения пароходства не полностью?
— Все подсебякинские выдумки отвели.
— А ты расскажи, как все происходило.
И Арсеньев слово за словом вспомнил то заседание и в лицах изложил все тестю.
…Секретарь обкома Квашнин, прочитав документы, закашлялся, покраснел.
— Это для чего? — Он взял из дела бумажку, разорвал и бросил в корзинку. — В чем человек провинился, это и давайте обсуждать, а нечего археологией заниматься. А тут о пустяках каких-то расписано — короны какие-то, гербы, пошивка костюма, меню из столовой к делу подклеили, рекомендуете, что пить-есть человек за границей должен. Вы что, долго жили там? Зачем вся эта окрошка понадобилась? Расскажи-ка нам, товарищ Подсебякин.
Начальник кадров медленно поднялся и выпучил глаза.
— Капитан Арсеньев во время приёмки судна за границей купил медную тарелку, а на ней выбиты гербы и короны. Это антисоветская пропаганда. И ещё Арсеньев заказал костюм у иностранца, а уплатил меньше, чем обещал.
— Почему уплатил меньше? — спросил секретарь обкома.
— Портной испортил костюм, — объяснил Подсебякин, — Арсеньев не хотел брать. Потом согласился за меньшую плату. Но это не меняет дела. Советский человек не должен терять достоинства перед иностранцем. Стыдно вам, товарищ Арсеньев, — обернулся он, — вы, советский капитан, не должны так поступать. В столовой неправильно пищу принимали, не так, как все, по утрам требовали творог, от колбасы отказывались, жирного, говорили, не хочу. Мещанские, говорят, вопросы ставили перед директором-иностранцем. Стыд! Совсем вы потеряли достоинство советского человека, товарищ Арсеньев!
Кто-то из членов бюро спросил:
— Что же, по-вашему, советский человек перед иностранцем идиотом должен выглядеть, деньги на ветер бросать?
Подсебякин пропустил это замечание мимо ушей.
— Второго июня он выпил при исполнении служебных обязанностей и оскорбил женщину.
— При исполнении служебных обязанностей? — переспросил Квашнин.
Подсебякин надулся.
— Каждый моряк на судне всегда при исполнении служебных обязанностей.
— Ну, хорошо, второго июня, это мы знаем, а ещё? — потеряв терпение, спросил секретарь.
Подсебякин, помрачнев, стал листать бумаги.
— Так как же, отвечайте, товарищ Подсебякин.
Тут Арсеньез не выдержал и поднялся.
— Не пил я больше, товарищ Квашнин.
Ему было нелегко. Ещё бы! Не так давно здесь он целый час с секретарём говорил про льды…
А Подсебякин продолжал, ничуть не смутившись:
— Так вот, суммируя прошлое с настоящим, мы пришли к выводу: лишить капитана Арсеньева политического доверия.
— Что это значит и кто это «мы»? — снова раздался голос одного из членов бюро. — Натаскали всего!..
Подсебякин опять не ответил.
Квашнин взял из дела ещё одну бумажку и показал соседу. Тот прочитал и кивнул головой.
— Кто разрешил повару наводить справки о советском человеке у иностранца? — спросил Квашнин.
Подсебякин молчал.
— Товарищ Подсебякин, — спросил секретарь обкома, — что, по-вашему, должен делать начальник отдела кадров? Обязанности. Главное.
— Искоренять…
— Что искоренять?
— Негодные кадры.
Тут все зашумели, и Подсебякин сел…
— Плечами эдак пожимает: видать, не ожидал такого оборота, — заканчивал своё повествование Арсеньев. Я на своего дружка, начальника пароходства, посмотрел — красный сидит: подпись-то его на характеристике. Подсебякину на этот раз волей-неволей пришлось себя раскрыть. На бюро не отмолчишься. Квашнин-то небось сразу распознал его с головы до ног.
Арсеньев замолчал.
— А вообще с работой как? — спросил Фитилёв.
— Ушёл, батя, я из пароходства, — тяжело вздохнул Сергей Алексеевич. — По глупости ушёл. Теперь не поправишь. Кровь в голову бросилась, — разволновался Арсеньев, — плюнул я тогда и сгоряча заявление подал… А тут ещё Преферансова в коридоре встретил. Он руки не подал, а как-то бочком подошёл. «Товарищ Арсеньев, — говорит, — ваши ледовые рекомендации кажутся мне порядочной чепухой. Сомневаюсь, стоит ли на самолёт деньги тратить. Навертели дел, а сами в кусты! Как теперь будет с аэрофотосъемочкой?» Так и сказал — «с аэрофотосъемочкой».
В комнату, шлёпая мягкими туфлями, вошла Ефросинья Петровна. Она принесла два стакана крепкого чая, сахарницу и нарезанный тонкими ломтиками лимон.
— Хороший народ в обкоме, — сказал Фитилёв, когда шаги Ефросиньи Петровны затихли.
— Да, народ хороший… Ну, а потом я узнал, что Квашнин спрашивал про меня у начальника пароходства. «Напрасно отпустили Арсеньева, — сказал он, — потеряли хорошего капитана». Квашнин — настоящий человек. А вот Подсебякин… Где уж, как не на бюро обкома, коммунист должен говорить только правду!
— Так, — согласился Фитилёв, отхлебнув чаю.
— А вот когда Подсебякина спросили: «Что за женщина Мамашкина?» — он ответил: «Хорошая женщина. В производственном отношении есть некоторые промахи, зато морально безупречна».
— А что ты на это?
— Промолчал.
— Почему? — прикрикнул Фитилёв.
— Такой уж у меня характер: не люблю ябедничать.
Фитилёв неожиданно спросил:
— Ты читал, Серёга, французского писателя Виктора Гюго?
Арсеньев с любопытством посмотрел на него.
Фитилёв усмехнулся.
— Так вот, у него в одном романе описаны компрачикосы. Я к чему это говорю. Вот Подсебякин такой компрачикос — души человеческие калечит. Так надо не молчать, а тревогу бить! Ты всегда был твёрдым, Серёга. Ну как ты мог заявление об отставке подать! Все надо теперь сначала. Что ж, потерпим. Пройдёт время — все образуется. «Год — не неделя, покров — не теперя, до петрова дня — не два дня», — пошутил Фитилёв.
Арсеньев подумал, что из-за всей этой истории он забыл даже о своих льдах. Да, он за бортом, барахтается сейчас в мутной водице клеветы, а корабль ушёл, скрылся за горизонтом. «Что моя твёрдость, — растерянно думал Арсеньев, — кому она нужна?» В эти тяжёлые дни он не хотел никого видеть, прятался от людей. Почему это так, он и сам не знал. Может быть, это был стыд, необходимость что-то объяснять? Первый раз он свои дела скрывал от Наташи. Почему? Она могла не поверить ему? Или боялся её беспокоить? Так ли? По правде сказать, Арсеньев не чувствовал особого облегчения и здесь, дома. Мозг лихорадило, тупая боль разламывала голову.
Арсеньев много лет был связан с морем и кораблями — в этом была его жизнь. Переключиться на что-нибудь иное было не так просто.
Как только Фитилёв замолкал, в сознании Арсеньева снова крупным планом наплывало море… Арсеньев увидел себя в капитанской каюте. Судно стоит на рейде, до отхода остались считанные минуты. Но якорь пока ещё крепко держит. Когда придёт на борт лоцман, заработает брашпиль, якорь оторвётся от земли. Звенья чугунной цепи будут клацать, неторопливо один за другим скрываясь внизу, под палубой.