Страница 25 из 185
— Спекулянт проклятый, вот он кто! — бросила матушка.
Сестра отодвинула дверной засов и, даже не обернувшись, вышла из дома.
Матушка, словно обессилев, откинулась на кане; было слышно, как из груди у неё вырывается сиплое дыхание.
В это время под окном послышались нетвёрдые шаги Ша Юэляна. Язык у него заплетался, и губы не слушались. Наверняка он намеревался легонько постучать по подоконнику и деликатно заговорить с матушкой о женитьбе. Но под воздействием алкоголя чувства притупились, а желаемое и действительное не совпадали. Он забарабанил в окно с такой силой, что прорвал дыру в бумаге, и через неё влетел холодный воздух с улицы и запах перегара.
— Мамаша! — заорал он гнусным и в то же время потешным голосом завзятого пьянчуги.
Матушка соскочила с кана, застыла на секунду, потом снова забралась на него и подтащила меня поближе к себе.
— Мамаша… — старательно выговаривал Ша Юэлян, — нашу с Лайди свадьбу… когда бы нам устроить… Нетерпеливый я вот такой немного…
— Собралась лягушка лебединого мясца поесть, — процедила сквозь зубы матушка. — Ой размечтался ты, Ша!
— Что ты сказала? — переспросил Ша Юэлян.
— Размечтался, говорю!
Он будто внезапно протрезвел и без малейшей запинки произнёс:
— Названая матушка, я, Ша, ещё никогда и ни у кого ничего смиренно не просил.
— А тебя никто и не заставляет просить.
— Названая матушка, — холодно усмехнулся Ша, — у Ша Юэляна, если что задумано, всё исполняется…
— Тогда тебе придётся сперва убить меня.
— Я твою дочку в жёны взять собрался, — усмехнулся Ша Юэлян. — Как я могу свою тёщу убить?
— Значит, никогда мою дочку не заполучишь.
— Дочка у тебя уже большая, — хохотнул Ша Юэлян, — и ты ей не указ, тёщенька дорогая. Вот и поглядим, что выйдет.
Всё так же похохатывая, он прошёл к восточному окну, прорвал бумагу и бросил туда большую горсть леденцов, заорав:
— Ешьте, сестрёнки! Пока Ша Юэлян рядом, будете, как я, есть сладкое и пить горькое…
В эту ночь Ша Юэлян не спал. Он безостановочно бродил по двору, то громко кашляя, то насвистывая. Свистел он замечательно, потому что умел подражать десяткам птиц. А кроме кашля и свиста ещё горланил арии из старинных опер и современные антияпонские песенки. Он то гневно казнил Чэнь Шимэя[39] в большом зале кайфэнского ямыня,[40] то, подняв большой меч, рубил головы японским дьяволам. Чтобы этот нетрезвый герой антияпонского сопротивления, встретивший преграду в любовной страсти, не сломал дверь и не ввалился в дом, матушка закрыла её ещё на один засов. Этого ей показалось мало, и она притащила мехи, шкаф, обломки кирпичей — в общем, всё, что только можно было принести, и завалила дверь. Потом засунула меня в «карман», взяла тесак для овощей и стала расхаживать по дому от западной стены до восточной. Никто из сестёр шуб не скинул; тесно прижавшись друг к другу, они спали, сладко посапывая, и ни какофония во дворе, ни выступившие на кончиках носов капли пота не были им помехой. Седьмая сестра, Цюди, пустила во сне слюнку на соболиную шубу второй сестры, а шестая сестра, Няньди, приткнулась, как ягнёнок, в объятия чёрного медведя — третьей сестры, Линди. Как я теперь припоминаю, матушка с самого начала потерпела поражение в борьбе с Ша Юэляном. Этими мехами он переманил сестёр на свою сторону, создав тем самым в нашем доме единый фронт. Матушка потеряла поддержку масс и осталась в этой войне одна.
На следующий день матушка закинула меня за спину и помчалась в дом Фань Саня. Объяснила она всё просто: чтобы отблагодарить тётушку Сунь за выказанную милость и принятые роды, она хочет выдать Шангуань Лайди за старшего из её внуков — бессловесного героя сражения с воронами. Если сегодня договориться о помолвке, то завтра уже можно обсудить приданое, а на третий день и свадьбу справить. Фань Сань уставился на неё, ничего не понимая.
— О мелочах не переживай, дядюшка. Вино, чтобы отблагодарить тебя как свата, у меня уже приготовлено, — добавила она.
— Но это какое-то сватовство наоборот! — Фань Сань пребывал в явном недоумении.
— Да, верно, — согласилась матушка.
— А зачем оно нужно? — никак не мог взять в толк Фань Сань.
— Дядюшка, не задавал бы ты вопросов! Пусть немой приходит к нам в полдень с подарками на помолвку.
— Да у них дома и нет ничего.
— Что есть, то и есть.
Так же бегом мы вернулись домой. Дорогой матушка вся испереживалась. И предчувствия её не обманули. Во дворе мы увидели стаю поющих и пляшущих животных. Тут был и колонок, и чёрный медведь, и олень, и пятнистая собака, и ягнёнок, и белый заяц, не видать было лишь соболя. Соболь с лисой на шее сидел в восточной пристройке на мешках пшеницы и не сводил глаз с командира отряда стрелков. Тот устроился на тюфяке и чистил тыквочки-пороховницы и свой мушкет.
Матушка стащила Лайди с мешков.
— Она помолвлена с другим, командир Ша, — ледяным тоном заявила она. — У вас, в антияпонских отрядах, наверное, нельзя уводить чужих жён.
— Об этом и разговору нет, — спокойно проговорил Ша Юэлян.
Матушка выволокла старшую сестру из пристройки.
В полдень заявился немой из семьи Сунь с диким кроликом в руках. Куртка на подкладке была ему явно мала — снизу торчал живот, сверху выглядывала шея, и рукава лишь наполовину прикрывали толстые руки. Все пуговицы с куртки отлетели, и поэтому немой подпоясался верёвкой. Он поклонился матушке, и на лице у него появилась дурацкая улыбочка. Взяв кролика в обе руки, он положил его перед матушкой.
— Жена Шангуань Шоуси, всё сделал, как ты просила, — сказал сопровождавший его Фань Сань.
Матушка долго, словно застыв, смотрела на кролика, у которого из уголка рта ещё капала кровь.
— Ты, дядюшка, пока не уходи, и он пусть не уходит, — указала она на немого. — Приготовим кролика с турнепсом, и, считай, дети помолвлены.
Из восточной комнаты донеслись громкие вопли Лайди. Сначала она плакала как маленькая, пронзительно, исходя на крик, но вскоре стала сипло реветь, перемежая плач страшными и грязными ругательствами. Потом плач сменился бесслёзными завываниями.
Она сидела на грязном полу у кана, уставившись перед собой и забыв про то, что на ней драгоценный мех. На лице не осталось ни слезинки, разинутый рот, походивший на высохший колодец, исторгал беспрестанный вой. Все шестеро сестёр тихо всхлипывали, слезинки скатывались по медвежьему меху, подпрыгивали на шкуре оленя, посверкивали на мехе колонка, увлажняли овечью шкуру и мочили заячью.
В комнату заглянул Фань Сань — и будто увидел приведение. Вытаращив глаза, с трясущимися губами он попятился и, развернувшись, стремглав выскочил из дома.
Старший немой из семьи Сунь стоял посреди нашей главной комнаты и вертел головой в разные стороны, с любопытством озираясь вокруг. Кроме идиотской улыбочки на его лице находили отражение потаённые мысли непостижимой глубины, а иногда это была лишь застывшая печаль, если не просто окаменевшее запустение. Позже я увидел, как страшен он может быть во гневе.
Матушка продела через кроличью губу тонкую стальную проволоку и подвесила его к балке в главной комнате. Стенания старшей сестры она игнорировала; не заметила она и странного выражения на лице немого. Взяла ржавый тесак и принялась снимать шкуру с кролика. Из восточной пристройки вышел Ша Юэлян с мушкетом.
— Командир Ша, — холодно процедила матушка, даже не повернув головы, — у нашей старшей дочери сегодня помолвка. Кролик — подарок по этому случаю.
— Хорошенький подарок, — усмехнулся Ша Юэлян.
— Сегодня у неё помолвка, завтра — подношение приданого, а послезавтра — свадьба. — Матушка тюкнула тесаком по голове кролика и, обернувшись к Ша Юэляну, добавила: — Не забудь прийти выпить за молодых!
— Не забуду, разве такое забудешь. — Ша Юэлян вскинул мушкет на плечо и, звонко насвистывая, вышел из ворот.
39
Чэнь Шимэй — герой одной из пьес традиционного китайского театра, так называемой пекинской оперы, символ коварного мужа, бросившего жену ради другой. Осуждён знаменитым судьёй Бао.
40
Ямынь — в старом Китае управа, резиденция правящего чиновника, суд и тюрьма.