Страница 8 из 140
Ганга глубоко вздохнул, потягивая горький дым из трубки. Пота помнил рассказы отца о поездке в Маньчжурию.
— Состарились мы, куда нам теперь ехать? — сказал Баоса. — Ушел от нас друг мой Гадогангаса,[7] теперь кто-то другой уйдет, может, я, может, кто другой.
— Позовут предки из буни,[8] пойдем, — согласился Ганга и опять глубоко вздохнул.
— Ты что-то часто вздыхаешь.
Ганга промолчал, он ни за что в жизни никому не расскажет, какая боль гложет его сердце. Когда один находится в тайге или на рыбалке, слезы сами начинают струиться из его слепнущих глаз. Может, он и слепнет от слез? Может быть. Но не плакать Ганга не мог! Он растил двух сыновей, худо-бедно, но они встали на ноги. Ганга гордился ими, не мог налюбоваться. Как и всякий отец, он собирался женить их, построить большую фанзу и зажить вместе большой семьей. Ганга в душе был мечтателем, особенно когда находился в состоянии опьянения. В его голове тогда возникала удивительная мысль: женить сыновей на дочерях маньчжурских мандаринов или торговцев, чтобы эти сердечные богачи отвалили дочерям приданое, а потом снабжали дом Ганги мукой, крупой, сахаром. Эх, и зажил бы тогда Ганга, но зная ни нужды, ни горя! Пил бы каждый день, конечно, не так, чтобы валиться с ног, а так — понемножку для подкрепления тела. Дом его был бы полон детьми, его внуками и внучками, они ползали бы по нарам, залезали бы на его спину и при этом смеялись звонко, как серебряные колокольчики. И Ганге казалось, что он на самом деле слышит детские голоса.
Но стоило ему прийти в себя и вернуться к действительности, и Ганга должен был признаться, что добытой пушнины не хватает на тори[9] не то что за дочерей торговцев, а за самую среднюю девушку из охотничьей семьи. Не мог Ганга накопить пушнины на тори за невест своим сыновьям, все пропивал и за это теперь несет наказание: старший сын Улуска «вошел» в большой дом, второй сын, Пота, приезжает в гости и останавливается в большом доме. Ганга вынужден приходить к Баосе, чтобы повидаться с сыновьями, с внуками и внучками. И по-прежнему пуста маленькая разваливающаяся фанза Ганги, и, видимо, никогда ее стены не услышат детского смеха.
Как не плакать Ганге? Он лишился двух сыновей-кормильцев и всех внуков и внучек. Кого ему теперь в этом винить?
— Чего ты вздыхаешь, ама? — спросил Пота, не ведая, какие тяжелые мысли заставляют вздыхать Гангу. — Переезжай на Харпи, вместе будем жить, на охоту будем вместе ходить. Ты же знаешь те места, хорошая охота там, звери всегда есть.
Ганга вытащил изо рта трубку и тихо сказал:
— Я здесь на Амуре родился, зачем мои кости хоронить на Харпи?
Пота внимательно оглядел отца, увидел его тощее тело, и сердце его сжалось от жалости: «Постарел ама, может, на самом деле скоро помрет. Как тяжело ему сейчас, а крепится, виду не подает. Может, мне надо было на своем настоять и остановиться у него? Нет, Идари не убедишь».
— А я на твоем месте переехал бы, — сказал Баоса.
— Кто тебя держит, переезжай, — огрызнулся Ганга.
— У меня все дети здесь.
— А у меня кормилец Мангбу-ама.[10]
Баоса молча положил на край нар потухшую трубку.
— Вы будете сегодня нас кормить? — негромко спросил он женщин.
То сразу же засуетились, забренчали чашками и ложками. Уха остыла, но Агоака рассудила, что в жару лучше есть остывшую уху, и начала раскладывать куски рыбы по чашкам. Рыбы всем не хватало, сварили только для домашних, но Агоака и вида не подала. Первыми она накормит мужчин и детей, если что-то останется после них, то разделит между женщинами, а не останется, тоже не беда — женщинам не впервые оставаться голодными, когда не хватает еды мужчинам и детям. Женщины привычны ко всяким невзгодам, они двужильные. Насмешит их Идари, посмеются они вдоволь и забудут, что в полдень им не хватило рыбы.
Сыновья и дочери не узнавали Баосу: после приезда Идари с мужем и детьми старик совершенно преобразился, каждый вечер стал выезжать ставить сети, утром рано снимал их и возвращался с уловом.
— Ты, Идари, большая шаманка, как приехала, так и отец выздоровел, — шутил Калпе. — Все время на поясницу жаловался, а теперь кто слышал его жалобу?
— Постель его всегда пустует, — поддерживала брата Агоака.
— Не я тут виновата, его чем-то лечит Богдан, — отвечала Идари, и глаза ее затуманились.
Больше десяти дней гостят Пота и Идари в родном стойбище, где они родились, провели детство, где зародилась их любовь. По вечерам они, как в юношеские годы, встречались у древнего мудрого валуна, и вновь их захватывала, пьянила страстная любовь.
— Ты теперь не хочешь вновь повторить побег? — кокетливо спрашивала Идари, прижавшись к мужу. — А я бы хотела.
— Если ты хочешь повторить побег, я сейчас же все быстро устрою, — в тон Идари отвечал Пота. — Соберу вещи, детишек под мышки — и наш след исчез.
— Богдан как?
— Богдан? Да…
Пота замолк и вдруг почувствовал под собой холод остывшего камня. Возле мужа затихла Идари, тоже охваченная тревогой.
За все время, что они здесь гостят, считанные разы обращался к ним сынишка с какой-нибудь просьбой. Все время от проводит с дедом, не отходит от него ни на шаг. В первые дни Пота не тревожился, потому что Богдан и в своем стойбище Хурэчэн больше бил привязан к Токто, чем к нему. Он понимал, что не может так увлечь сына, как это умеет делать Токто, и потому мирился с таким положением. Но здесь в Нярги эта внезапно возникшая привязанность сына к деду не на шутку встревожила родителей.
— Что же тебе дед рассказывает? Учит охотничьим премудростям? — начала раз допытываться Идари.
— О, эне,[11] дедушка такой интересный, он столько знает! Мы сегодня на ночь уезжаем на дальние озера.
— А о чем он рассказывает?
— Обо всем и так интересно это, так интересно! Я пошел помогать дедушке.
Богдан, щупленький мальчишка с тонкими заячьими ногами, тонкой шеей, вихрем сорвался с моста, и большая его черная голова резко качнулась назад. За мальчиком устремились его новые друзья, собаки большого дома.
Баоса снимал с высоких вешалов сети, связывал их и клал возле себя на горячий песок. Мальчик подбежал к нему, взял связанные сети, чтобы нести на берег к оморочке.
— Постой, куда ты спешишь все время, — остановил его Баоса. — Ходить по-человечески не можешь, все бегом да бегом. Звери в тайге, ты думаешь, все время бегают? Нет, они не бегают. Вон собаки, видишь, тихо ходят, по сторонам смотрят. А тебе все надо знать, потому приглядывайся. Вот посмотри на эту суку, чем она отличается от того щенка?
Мальчик с серьезным видом начал разглядывать обеих собак, снял с их боков клочки свалявшейся шерсти.
— Сука остроносая, а щенок тупоносый, — неуверенно ответил Богдан.
— А еще что видишь?
— Шерсть у суки короче, а у щенка длиннее и гуще.
— Хорошо заметил, правильно. А еще что?
Богдан еще тщательнее начал рассматривать и сличать обеих собак, но никаких других примет, отличавших их, не находил.
— Сука ездовая, а щенок вырастет и будет хорошим помощником охотника, — сказал Баоса. — Это просто понять, но только тебе еще не по разуму. Я тебя потом научу, и тебе никто не подсунет дрянного щенка. — Баоса улыбнулся, погладил шершавой ладонью теплую голову внука и спросил: — Стрижи у вас на Харпи есть?
— Нет, стрижей нет, ласточки есть.
— Ласточки у нас тоже есть, в каждом доме их гнезда. Выходит, ты стрижей не держал у себя?
— Нет.
— А какие птицы у тебя были?
— Большие коршуны. Цапля была, но мама сказала, что она нехорошая, глаз может выклевать.
— А зверюшки какие-нибудь были?
— О, у меня был такой бурундук, он все понимал, глаза такие умные, черные! Он долго жил у меня, все-все ел, я его даже в клетку не сажал, он бегал где хотел, потом сам приходил.
7
Покойников запрещается называть по имени, к имени прибавляется суффикс «нгаса».
8
Буни — загробный мир.
9
Тори — выкуп.
10
Мангбу-ама — Амур-отец.
11
Эне — мама.