Страница 12 из 140
— Сядешь на одеяла, мягче будет сидеть, — ответил он наконец.
Дяпа и Улуска столкнули оморочки.
— Слушай, мать Богдана, к моему приезду в большом котле воду держи наготове, мясо будешь варить, — громко, во всеуслышание сказал Пота, обнимая жену.
Это был вызов Баосе, но старик, сделал вид, что не услышал кощунственных слов зятя.
Одна за другой закачались на воде оморочки и, провожаемые теплыми взглядами женщин и детей, двинулись вверх по протоке. В полдень охотники приехали на озеро Шарго, где стояло небольшое русское поселение. Здесь жил рыжий Ванька Зайцев — страстный охотник и золотоискатель. Но золото редко попадалось Зайцеву, поэтому в последние годы он занимался промыслом только пушного зверя.
После полудня охотники добрались до устья горной речки, по которой они должны будут подниматься вверх. Это было то место, где Пота десять лет назад обнимал свою любимую, где ему пришла в голову отчаянная мысль украсть ее и убежать куда глаза глядят. Охотники разожгли костер, начали варить еду. А Пота ходил и вспоминал прошлое. Наконец он разыскал место, где стоял летник Идари. Пота до мельчайших подробностей припоминал ту счастливую ночь.
— Дедушка, ты мне разрешишь из берданки выстрелить? — раздался рядом голос Богдана.
— Обязательно. Обязательно выстрелишь, я тебя научу метко стрелять, без промаха.
Баоса с Богданом прошли мимо Поты, не заметив его. Пота проводил их глазами, мысли его тут же переключились от Идари к ее отцу и Богдану. Пота вспомнил, первую встречу с Баосой после побега, как он с Идари на коленях просили прощения. До сих пор холодеет нутро Поты, когда он вспоминает полные злобы и ненависти глаза Баосы, его слова: «Не будете вы счастливы! Дети, которые обижают своих родителей, которые заставляют своих родителей проливать слезы, никогда не увидят счастья! Не будет вам прощания! Идари, ты убила свою мать! Она жива была бы, если бы не ты… Живите уж… Вырастет наш сын, заберу к себе, тогда, может, прощу».
Пота смотрел вслед Баосе и сыну, и острая тревога охватывала его душу.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Выехали из Хабаровска рано утром, как только солнце успело кровяно забагрянить висевшие над головой перистые облака. Пиапон стоял на месте кормчего и вспоминал встреченных им людей: храброго Валчана, самого богатого нанай Пору Оненко, нанайского торговца Кирилла Пассара… Это были совершенно другие люди, совсем непохожие на тех нанай, которые добывали себе пропитание своими руками.
«Они, пожалуй, поумнее нас, — размышлял Пиапон. — Это от того, что живут рядом с большим городом, что рядом много русских, у них набираются разума. Только хорошо ли так жить? Позабыв, как ловить рыбу, как выслеживать соболя? Это ведь то же, что позабыть, кто тебя родил, кто тебя вскормил. Нехорошо!»
— Низовик поднимается, парус надо готовить, — прервал размышления Пиапона Холгитон.
Прошло немного времени, и крутые волны заходили по широкой груди Амура. Халико, управляемое двумя рулевыми, запрыгало с одного белопенного гребня на другой. Ветер все усиливался, рвал квадратный парус, гнул мачту, точно пытаясь переломить ее.
До самых сумерек неистовствовал, низовик, гнал громоздкое халико, и все это время Пиапон с напарником не выпускали из рук кормовое весло: такова обязанность рулевых-дого. Только тогда, когда стал стихать ветер, Пиапона сменил Американ. Пиапон повалился на связки мягких мехов и блаженно расслабил мышцы. Ему хотелось поесть чего-нибудь горяченького, но как разведешь в лодке огонь, как вскипятишь чай?
Пиапон задремал.
На следующий день вошли в устье Сунгари.
— Приглядывайтесь к каждому кусту на берегу, к каждой плывущей ветке: здесь хунхузов, что червей в земле, — предупредил Американ.
По пути встречалось много рыбацких плоскодонок, похожих на нанайские. Одни хозяева лодок с интересом разглядывали проезжавших на халико охотников, другие не обращали на них никакого внимания, третьи предлагали желтых крупных сазанов. Разговаривал с ними Американ, он один говорил по-китайски.
Выбрав песчаный пологий бережок, охотники пристали почаевничать. Чай вскипел, и охотники принялись со свистом отхлебывать горячую ароматную жидкость.
В это время мимо проплывала небольшая плоскодонка, на веслах сидел юноша, совсем еще мальчик, на корме — седой старец с реденькой белой бородкой, в черной круглой истрепанной шляпе.
— Амурские? — спросил старик по-нанайски.
— Амурские, амурские, — хором ответили обрадованные молодые гребцы, услышав нанайскую речь.
— Хотите, чтобы вас хунхузы под самым городом перебили? — Старик говорил на сунгаринском наречии, и молодым трудно было понять его, но старшие, часто встречавшие на охотничьей тропе тунгусов, орочей, удэгейцев, хорошо разбирались в различных говорах нанайского языка.
— Приставай, друг, чайку попьем, — пригласил Холгитон.
Рыбак не стал ждать второго приглашения, пристал возле халико, вышел на берег, поздоровался и подсел к Холгитону.
— Когда еду готовите и едите, выставляйте двух, трех молодых, чтобы они вокруг смотрели, охраняли вас, — начал седобородый старик. — Здесь хунхузов несчетно, несколько дней назад убили чиновников и деньги забрали. Осторожнее будьте.
— Спасибо, друг, спасибо, — кивал головой Холгитон, подливая старику чай.
— Ты рыбачишь? — спросил Американ.
— Рыбачу, сын вот помогает.
— А еще что делаешь? — спросил Пиапон.
— Больше ничего. Поймаю рыбу, продам, так и живем.
— А на охоту ходишь?
Старик внимательно оглядел Холгитона, отпил глоток чая, и горькая усмешка скривила его рот.
— Был молод, ходил на охоту, бывал на Амуре, неплохо соболь шел на мои самострелы. Но однажды, годов двадцать назад, меня в тайге встретили китайцы-хунхузы, отобрали всю пушнину, избили так, что я еле дополз до дома и целый год не вставал с постели… Людей шибко много, всем хочется жить, есть, детей кормить, каждый как может пищу добывает.
Молодые охотники переглянулись, они не поверили седому старику.
— Людей убивать… так пищу добывать? — спросил один из них.
— Да, так. Если человек не умеет или не хочет рыбу ловить, пушнину в тайге добывать, что ему делать? Ему легче человека убить и обобрать его.
Старик был совершенно невозмутим. Он говорил все это спокойно, будто рассуждая о самом обыденном деле, как о завтрашнем рыбном лове. Это его каменное спокойствие и приводило молодых в недоумение.
— Врет старик, — шепнул Пиапону один из молодых охотников.
Пиапон слушал старика и тоже верил и не верил ему.
«Старик прожил долго, жил среди всяких людей, и с ним на самом деле могли быть всякие случаи, — рассуждал он. — Могли у него отобрать пушнину. Но вот чтобы люди специально убивали других людей только из-за добычи, денег… Ведь они же люди!.. Как можно убить человека всего лишь из-за трех соболей?»
— У нас здесь много людей, которые хотят без труда пожить, — продолжал старик, — хотя ворам руки, головы отрубают, а все равно воруют. Всякие торговцы и другие бездельники нечего не делают, а всегда сыты.
— Торговцы много работают, много ездят, — сказал Американ.
Старик ничего не сказал в ответ, допил чай, ополоснул пиалу горячей водой и отдал Холгитону.
— Будьте осторожны, — сказал старик поднимаясь и заковылял к своей лодке.
— Наврал старик, все наврал, — сказал один из молодых охотников, когда лодка скрылась за тальниками.
— Молод еще, поживи с его, — проговорил Холгитон.
С Холгитоном, самым старшим в халико, никто из молодых не вступал в пререкания: старший есть старший. Охотники собрали пожитки и столкнули халико.
Подъезжали к городу Сан-Сину вечером. Солнце еще высоко висело над дальними сопками, и его косые лучи ласкали лица гребцов.
Пиапон с замирающим сердцем приглядывался к незнакомому городу, низким лачужкам на окраине, к высоким пагодам с затейливыми крышами в центре. Перед ним лежал город, куда он стремился, о чудесах которого слышал из уст десятка рассказчиков. Что же он найдет в нем? Увидит ли сказочные чудеса хитрых и ловких фокусников, изумительные звезды, которые расцвечивают, как рассказывали, черное ночное небо в яркие цвета и ночь превращают в красочный день? А еще хвалили китайскую еду: пампушки со сладкой фасолью, лапшу-пантуси.