Страница 26 из 35
Глава одиннадцатая. Сорок самых счастливых дней
1
Стол ломился от яств. В мелких тарелочках нежно желтел омлет из яичного порошка, который выдавали по карточкам взамен мяса. На блюде розовела консервированная колбаса - «второй фронт», а в соломенной хлебнице теснились ломтики свежего ситника. В чашечках благоухала какавелла, приготовленная из кожуры настоящего какао. Стаканы заполняло густое, как сливки, необыкновенной сладости суфле.
Мария Васильевна, мама Октябрины, приняла Леопольда по-царски. Смущенный и радостный, он сидел за богатым столом. Отдававшая лекарствами повязка обнимала его шею и поддерживала левую руку, с которой недавно сняли гипс. Улыбаясь, он говорил:
- Да вы же на меня месячный паек извели, разве так можно?
- Можно, - гордо отвечала Мария Васильевна.
Рина была счастлива. До самого начала марта Леопольд пролежал в госпитале. Рину там знали, называли невестой и беспрепятственно пропускали к гвардии капитану Некрасову (в феврале он был повышен в звании). Она навещала его почти каждый день. Выписался он досрочно: сумел упросить, уговорить - мол, москвич, а дома и стены помогают.
- Знаешь, - обратился он к Рине, - с каждым ранением выздоравливаю все быстрее: привык. Скоро научусь лечиться прямо в роте. Вот следующий раз…
- Типун тебе на язык. Хватит с тебя. Да и на войну не успеешь!
Он промолчал.
После роскошного завтрака они выбежали на Большую Полянку. Дул морозный ветер, грязный лед и снег устилали мостовую, тротуары. Но улица казалась праздничной. Оба испытывали душевную ясность и легкость, им было тепло и весело. Позади остались нетерпение и горечь Леопольда, когда он то прекращал писать Рине, то засыпал ее письмами, молил ответить согласием и грозился остаться «старым Ляпкой». Позади осталась нерешительность Рины, которая все не могла поверить в столь быстро вспыхнувшее чувство и боялась принять дружбу за любовь. Сомнения кончились. Все решилось минувшим летом. Но тогда он был далеко и в опасности, а теперь - рядышком, на родимой Полянке.
В последних письмах оба мечтали, встретившись, обойти всех друзей. Но сейчас им не хотелось никуда заходить - ни к ребятам, ни в школу, ни в университет, никуда.
- Хорошо вдвоем, - вздохнула она, осторожно взяв его под локоть.
- Положим, не вдвоем - нас трое: ты, я и Москва.
И они зашагали по Замоскворечью. На Большой Полянке, потускневшей в военные годы, с облупленными фасадами, прохудившимися крышами, они ухитрились отыскивать самые радостные, веселые места. Не доходя до Малого Каменного моста, полюбовались «домом-пастилой», выкрашенным в розовые и белые тона. Ему они улыбались еще и до войны, когда шагали на первомайскую демонстрацию. Их восхищали затейливые теремки Третьяковки на Лаврушинском, уютный Старомонетный переулок, слепленная из особнячков и магазинчиков Пятницкая.
- Полянка - Якиманка, Пятницкая - Ордынка - звучит как стихи, - смеялся Леопольд. - Здорово, правда?
С наслаждением отыскивали они самые красивые здания: древнюю церквушку на Якиманке, особняки за литой узорчатой оградой на Ордынке, стеклянный корпус бывшей кинофабрики на Житной, покрытый белым изразцом домик на Спасоналивковском. Их восхищало многошумье Бабьегородского рынка и тишина Казачьих переулков, закованная в лед Москва-река и Стрелку напоминающая нос океанского корабля.
Замоскворечье сбросило заборы, которые пошли на дрова или сгорели от немецких «зажигалок», - и обнажились многие дома.
- Здесь Клава Ларичева живет, а здесь Нина Усачева, - говорила Октябрина. - А вот там Сережа Кобозев… жил.
Рина заметила, что нет-нет, а Леопольд заговаривал о войне, о Городокской дивизии, о своей роте. Когда по горбатому Бабьегородскому спускались к Москве-реке, то, глядя на скопление бревенчатых домиков, он сказал:
- Вот в Городке похожие были улочки и домушки такие же… Горели, как свечки…
У готического особняка на Полянке, вспомнив Восточную Пруссию, сказал:
- Из таких вот окошек пулеметы бьют… - И раскурил свою короткую трубочку. - А рота сейчас, наверное, на огневой стоит под самым Кенигсбергом… Ребята у меня знаешь какие? Замечательные. Колесова возьми. Горячий, душевный, всякому готов помочь. А Шабанов Абдулла. Говорит редко, падежи путает и числа. А мины кидать начнет - в немецкую траншею точно попадает. А есть еще Лисовенков Иван Лукич, ездовой, тот в самый огонь со своей лошадкой кинется…
Если бы Октябрина записывала, то составила бы именной список всей минометной роты с боевыми характеристиками на каждого бойца. Запомнилось ей еще одно рассуждение Леопольда. Проходили они по Якиманке, справа поднималась нарядная церковь Ивана-воина, слева - здание французского посольства, похожее на боярские палаты. Некрасов сказал:
- Понимаешь, в роте меня беспрестанно про Москву расспрашивают, какие улицы самые красивые, какие дома. Про театры, артистов, писателей. Чувствую себя богачом, и хочется свое богатство всем раздать. Как любят красоту! Я им и про этот особняк рассказывал.
- И Маяковского читал?
- Обязательно.
Как ни уединялись, их вскоре обнаружили. На углу Первого Спасоналивковского и Казанского переулков повстречалась Мария Яковлевна Мирзаханова. Преподаватель математики, в войну она стала директором 7-й школы. Ее черные глаза по-прежнему влажно блестели, а лицо осунулось, побледнело. Увидев бывших учеников, зарделась по-молодому:
- Рина, Леопольд! Слава богу, живы. Ты ранен? О! Ну ничего, до свадьбы заживет. Кстати, ты уже присмотрел невесту?
- Так точно.
- Кто же она?
- А вот она - рядом.
- Рина? - она расхохоталась. - Простите старуху. Для меня вы все дети. Я как-то и не представляю, что «бешники» женятся на «ашницах»… Поздравляю. Совет да любовь.
Когда на следующий день они нагрянули в школу, то на перемене в учительской их поздравили все учителя - и Николай Николаевич Лебедев, галантно щелкнувший каблуками своих солдатских ботинок, и Татьяна Родионовна Крюченкова, у которой под пенсне закипели слезы, и, конечно же, классная руководительница 10 «б» Серафима Дмитриевна Менделеева, седая как лунь. Серафима Дмитриевна их долго не отпускала и расспрашивала о планах на будущее. Будто война уже кончилась.
О будущем разговор возникал все чаще. День за днем расширяя круг своих путешествий, Рина и Леопольд вышли на Моховую, к университету.
- Вот он, мой второй дом… Может, и ты скоро там будешь?
- А почему бы и нет?
Тут- то Октябрина вспомнила одно его письмо:
«…Я, солдат, что знал, и то забываю, хотя стараюсь изо всех сил сохранить в памяти. Вчера доказывал бином, повторял химию… Впрочем, что я говорю, у меня есть друзья, а некоторые из них со временем будут инженерами, они мне помогут или просто «обманут тов. лектора». Помнишь, я рассказывал, как мой отец за пятерых экзамен сдавал? Не пропадем!»
В том, что Леопольд сам превосходно сдаст все экзамены, Рина не сомневалась.
- А куда ты поступишь?
- Раньше хотел в «Корабелку», а теперь… У меня же шанс есть. Гоша сказал, что хоть завтра могут принять в авиационный. МАИ - каково? Там и Зина Фалилеева учится. Буду строить самолеты. А?
- Прекрасно, - ухватилась Рина. - Тебя, как фронтовика, сразу возьмут.
- Конечно.
Но ни завтра, ни через неделю в МАИ он так и не пошел.
Рина напоминала, он отмалчивался, переводил разговор на другое. Однажды, где-то в середине марта, сообщил ей о письме из полка - то ли от командира, то ли от начальника штаба.
- Понимаешь, разрешено, даже рекомендовано поступать в военную академию.
- Когда?
- Возможно, в самое ближайшее время. Надо сходить - узнать…
- Здорово. Ты же писал, что привык к армии, стал кадровым военным: «Расту в большого командира». Так?
- Прихвастнул немного, но в общем-то верно.
- Пойдешь?