Страница 2 из 7
Книжка со страницей повиновения гораздо интересней обычных книжек. На переменке я вклеил в алгебру ещё одну страничку и показал Сырбачевой новую тему. Она взахлёб прочитала про квадратные уравнения, забрала у меня алгебру и зачиталась.
Меня распирало от всемогущества. Я заглянул в медпункт, взял брошюрку про грипп, тут же на подоконнике вклеил в неё страницу повиновения и помчался в учительскую. Из дверей учительской выходила завучиха, я чуть не вписался в неё:
— Валентина Дементьевна! А правда, что у нас теперь уроки по тридцать минут? — я протянул ей брошюрку про грипп. Название брошюры изменилось, теперь это было «Постановление об изменениях школьного распорядка». Завуч глянула в первую страницу, развернулась и захлопнула за собой дверь учительской. Прозвенел звонок.
Я запрыгал по лестнице наверх.
— Инкосин! Ты почему не на уроке? — Мефодий Маркович разговаривал с каким‑то дядькой, увидел меня, замахал руками: — Знакомься, это писатель Минор Ласточкин, он пришёл к вам на урок литературы. У вас ведь литература сейчас? Проводи писателя.
— У нас литература следующим, а сейчас физика!
— Ну, всё равно.
Я скатился обратно вниз по ступенькам, запнулся и чуть не растянулся у ног писателя. Зашипел «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет…» – у меня, похоже, за каникулы никаких своих ругательств не осталось. Мефодий Маркович замер, одна нога на весу, обернулся и смотрел нам вслед, пока мы шли с писателем по коридору. Мы повернули, я заложил руки за спину, а из портфеля у писателя выползла книжка и прыгнула мне в руки:
— Вот здесь, — я кивнул на дверь кабинета литературы и побежал к себе на физику.
И вот я открыл эту книжку, устроил поудобнее на коленях под партой и начал читать. И ничего не понял. Я перечитал первый абзац. Прочитал десять страниц, пятнадцать… вытащил потихоньку страницу повиновения из своих запасов, вклеил – и начал читать опять с самого начала. Стало гораздо интересней:
«Предисловие. Эту книжку написал очень глупый человек. Поэтому смысла в ней не ищите. Здесь нет сюжета, нет персонажей, здесь просто собраны вместе все умные слова и фразы, которые удалось выучить писателю М. Ласточкину за свою нелёгкую жизнь. Учась в школе, он подлизывался к учителям ради хороших оценок. Закончив школу, он отсидел пять лет в университете, как в тюрьме, научился притворяться умным и начал писать книги, которые тоже притворяются умными, а на самом деле пустые, как барабан.»
Следующим уроком была литература.
— А сейчас, дети, перед вами выступит наш гость, заслуженный писатель, член союзов и лауреат – Минор Ласточкин!
Все захлопали.
Писатель прокашлялся и стал читать нам отрывки из своей книги. Читал он не думая, даже не слушая самого себя. Потому что, если бы он себя услышал – он бы перестал читать. Слова‑то ведь были совсем понятные:
— Я знаю, что простыми словами говорят только те, кто не умеет притворяться умным. Когда такие люди меня о чём‑то спрашивают – я отвечаю им самыми длинными и запутанными словами, какие только помню. Поэтому меня боятся. А если боятся – значит, уважают. Я самый уважаемый член в нашем союзе писателей!
Учительница смотрела на него в ужасе. Не выдержала и истерично захлопала:
— Ой, как мы вам очень благодарны! Каждый ребёнок теперь обязательно захочет прочитать вашу книжку! Правильно, дети?!
— Дааа! — с энтузиазмом подхватил наш восьмой «А».
ВЛАСТЬ НАД КНИГАМИ, ВЛАСТЬ КНИГ
После школы я времени не терял, бегом по библиотекам и вечером шмякнул на письменный стол авоську с книгами. Сверху я аккуратненько положил стопку журналов «Смена», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание – сила», «Уральский следопыт» и «ИЛ». Мама сразу исчезла со своей любимой «Иностранной литературой», а папа похмыкал, перебирая книги, с видимой неохотой взялся за журналы, но подшивка «Уральского следопыта» его добила. Папа буркнул что‑то невнятное про уроки, схватил «Уральский следопыт» и твёрдой походкой направился к двери в зал. Зашелестели страницы, заурчали довольные родители, обмениваясь цитатами. Я остался наедине с моими книжками.
Идея вклеить страницу повиновения в библиотечный формуляр оказалась просто гениальной. Никому и никогда не дают на дом журналы – сиди и читай в читальном зале. И только Инкосин Эдуард Сергеевич, 13 лет, 8»А» класс, имеет исключительное право брать сколько угодно журналов на дом. Формуляр – тоже книга, только очень маленькая. Книга учёта библиотечных записей.
Я начал эскпериментировать. Я прочитал «Каллистяне» Мартынова – и вклеил к каллистянам свою страницу. Книга похудела вдвое и стала намного интересней. Я вклеил свою страницу в «Билет на Транай»… и книга стала втрое толще. Я обрадовался: ещё бы! в три раза больше фантастики! – но обрадовался я зря. Книжка стала понятней, да. Но перечитывать я бы её не стал. Я попробовал вклеивать страницу повиновения в «Нержавеющую крысу», в «Другой миф» Асприна – и с тем же результатом: книжки становились толще, становились понятней… и их не хотелось перечитывать. Из них исчезла загадка.
Загадка исчезла из «Тайны двух океанов» – «Тайна» при этом похудела. Я подумал, что в «Тайне» было много лишних слов, которые прятали смысл. Была путаница, но не было настоящей загадки.
А в «Нержавеющей крысе» и других интересных книжках, наоборот, была загадка, но слов было меньше, чем мыслей. Сделано это для того, чтобы я мог сам додумываться до новых идей. Но страница повиновения превращает интересные книжки в обычные, где не надо ничего додумывать и угадывать. В них всё становится понятно. Загадка исчезает и вернуть её уже не удастся – я перерос эту книгу. Понял и потерял.
Мне стало грустно. Я испортил пониманием столько хороших книг…
* * *
— Ты стал какой‑то рассеянный, — сказала круглая отличница Сырбачева.
— Ты тоже изменилась. Учишься на одни пятёрки.
— Я не знаю, как это у меня получается. Я ничего особого не делаю, просто вдруг стала понимать все учебники…
— А хочешь почитать «Крысу из нержавейки»? Моя самая любимая книжка! — я хотел добавить: «была».
— Давай!
Я достал из портфеля «Крысу», вырвал из неё первую страницу и протянул Сырбачевой. Вырванную страницу засунул себе в карман.
— Извини, там страницы не хватало, я её сам переписал из другой книжки, но вышло некрасиво. Я переделаю.
— Я могу переделать! Я умею очень красиво писать.
— Потом. Ты сперва прочитай!
Я проводил её до подъезда и пошёл домой.
У подъезда кружились в свете фонаря снежинки.
Дома отец, не отрывая носа от своих журналов, помахал мне рукой в сторону кухни. Мама промычала что‑то вроде «помойза сабойпа суду» и забыла обо мне. Я отрезал хлеба, намазал маслом и отправился к себе читать. Утром я начал читать «Имя розы», читал на всех подряд уроках — учителя пытались мне мешать ; но, наконец, можно почитать в полной тишине с надеждой, что меня не побеспокоят. Время исчезло, растворившись в книжных страницах. Я дочитал роман, закрыл последнюю страницу и замер, стараясь удержать в глазах ускользающий мир. Взял журнал «Знание ; сила» полистать.
Каждый вечер перед сном папа читает вслух. В проём двери просунулась мамина рука, помахала мне призывно. В другой руке мама держала «Иностранку».
— Быстро в зал! — мама выключила свет, перелистнула страницу и закрыла журнал. Я, не отрываясь от чтения, побрёл за ней.
Папа полистал вечернюю книгу, нашёл отправную точку и зазвенел:
— «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»
Мне кажется, я всего Пушкина знаю наизусть, но каждый вечер, когда папа начинает читать, происходит какое‑то волшебство. Произнесённые слова растворяются и остаются только музыка и течение образов — не картин, но и не слов, я не знаю как это называется — мир вокруг становится сказкой. Папа читает каждый вечер, всегда, всю жизнь читает одну и ту же огромную книгу в тёмном кожаном переплёте.