Страница 32 из 89
Но если мир допускает возможность переселения душ, то почему бы нам не предположить, что в этот процесс вовлечены и посещающие нас идеи? Ведь всякая новая идея имеет "свой" генетический код, хранит отпечатки и отголоски идей, существовавших прежде. В основе любой значительной научной теории непременно обнаруживается "зародыш мысли", истоки которого лежат в иных исторических пластах. Только в одних случаях его развитие занимает столетия, а в других происходит за куда более короткий период времени. Случается, что одна и та же идея вообще посещает умы с разницей в два-три года. Вот и попробуй при таком скоротечном блуждании идей точно установить, кому из ученых принадлежит приоритет на выдающееся научное открытие!
Теорию Большого Взрыва, по-своему вразумительно объясняющую происхождение Вселенной, выдвинул в 1927 году бельгийский космолог Д.Е.Леметр. Именно его трактовка получи.) — широкое распространение в ученой среде. Гипотеза основывала* > на предположении, что Вселенная подвержена расширению, и оно началось с первоначального Большого Взрыва.
Однако вся западная энциклопедическая литература настойчиво замалчивает другой факт — выдвижение той же идеи тремя годами раньше советским математиком и геофизиком A.A. Фридманом. Еще в 1924 году он обнаружил, что уравнения тяготения Эйнштейна имеют нестационарные решения. Правильность его умозаключений подтвердил и сам А. Эйнштейн в личном послании молодому ученому, к сожалению, умершему, как и Дюшен, в самом расцвете творческих сил.
Идея Фридмана, а не Леметра дала начало развитию современной космологии. Ее зародыш вынашивался в чреве России Через пять лет, в 1929 году, оценивая расстояние до далеких космических объектов, американский астроном Эдвин Пауэлл Хаббл установил закономерность разлета галактик и тем самым подтвердил теоретические выводы Фридмана и жизнеспособность его идеи. Доказательство же расширения Вселенной представил человечеству австриец Кристиан Доплер. Сформулированный им "эффект Доплера" выражен красным смещением светового излучения галактик, которое проявляется в изменении длины световой волны, испускаемой дальним астрономическим объектом в противоположном от нас направлении.
О том, что научные открытия возникают не на ровном месте и подолгу вызревают в умах, чтобы, заявив о себе, внести еще больший разброд в умы ученых, говорят и другие исторические факты. Недаром видный немецкий физик и философ Карл фон Вайцзенкер не уставал повторять, что наука неспособна разгадать загадки природы, а способна лишь придать им еще более загадочный характер. А великий Д.И. Менделеев, отмечая безусловную преемственность в развитии науки, даже установил закон неуничтожимое™ ценных идей.
Согласно этому закону, однажды возникнув в сознании какого-либо мыслителя, возможно после череды перенесенных им злоключений и драм, связанных с попытками "сильных мира сего" вытравить и искоренить напрочь прогрессивные идеи, они в обязательном порядке внедряются в сознание другого мыслителя, получая "на выходе" уже отточенную и совершенную форму.
К менделеевскому заключению Доплер вроде бы прямого отношения не имеет, как и к выводам Леметра. Но тем не менее именно он наблюдал в 1842 году на звездном небе названный впоследствии его именем эффект, который дал "второе дыхание" идее расширяющейся Вселенной. Если бы Доплер мог об этом тоща хоть чуть-чуть догадываться!
Любое научное открытие, если проследить его путь от зарождения до наступления "звездного часа", никогда не будет целиком принадлежать одному человеку, сколь гениальным бы он не оказался. Оно всегда предстанет глазам как результат работы коллективного разума, достигнутый стараниями и напряженным трудом различных исследователей, живших в самое разное время. Как энергия или материя не может возникать из ничего, так и научная идея не может существовать сама по себе. В науке все взаимосвязано, цело и неразделимо. Никакое новое научное положение не может появиться на свет на пустом месте, без участия в решении научной проблемы всех, кто ее исследовал в своей области, будь то математика или медицина.
Вот почему, когда делается открытие, яркое по новизне и равное перевороту в науке, тут же обнаруживается масса людей, претендующих на приоритет. Намекнув в свое время на ставшую сенсационной идею, они требуют того же безусловного признания, что и те, кто довел ее "до ума". Причем эти притязания, как правило, сопровождает шквал печатных работ, посвященных той же самой научной проблеме. Беды тут нет. Но беда, когда с каждой новой волной на поверхность непременно выбрасывается подобно манне небесной новый огромный десант исследователей, утверждающих, что они тоже фиксировали уже нечто подобное в своих работах и приходили к тем же самым решающим результатам. Просто диву даешься, сколько неведомых соавторов неожиданно объявляется у совершившего открытие ученого! Невольно задаешься вопросом: а где же они были раньше? Плодясь, как грибы после дождя, эти претенденты на мировые открытия заводят споры за приоритет в такие чащобы, из которых найти дорогу обратно часто бывает не под силу. Как же выйти на верную тропу, по какому компасу ориентироваться? Ведь наряду с беспочвенными амбициями встречается немало серьезных и обоснованных претензий. Чаще всего их порождают ситуации, когда "заряд мысли" продвигается по цепи, соединенной не последовательно, а параллельно. Это происходит, например, тогда, когда ученые, работая в разных странах и разных городах, а иногда в одном и том же месте, не имеют доступа к нужной информации, ничего не знают о работе друг друга и совершенно независимым путем одновременно выходят на одинаковый результат в своих исследованиях.
Кому же из них отдать предпочтение? Как выбрать первого из первых? Казалось бы, в роли арбитра должно выступить время: за ним окончательный приговор. Но он-то как раз значительно чаще бывает ошибочным и предвзятым, нежели объективным. Почему? Да потому что для науки, вообще говоря, не столь уж важно, как открытие "созревало" и как долго "идеи носились в воздухе". Ведь для закономерного эволюционного развития научной мысли важен факт самого открытия, а не то, кто и какими путями к нему пришел.
Иная задача у человечества. Для него вопрос о том, кто, как и благодаря чьим усилиям впервые оказался у порога Истины, не менее значим, чем первый, ибо люди желают иметь ясное представление о самих себе. Им непременно надо знать, кто же все-таки вырастил из семян дерево? Кто только подготавливал почву для научного открытия, разрыхляя и удобряя ее, а кто реально его совершил, прозрев будущие плоды? Попробуем с этой точки зрения взглянуть на теорию электромагнетизма и разобраться, какие из трех ученых — Эрстед, за кем официально числится приоритет ее открытия, или гениальные Максвелл и Фарадей своими особыми тропами проложили физикам путь к новым исследованиям? А может быть они обязаны своими достижениями кому-то еще, помимо себя?
Выяснение проблемы электромагнитного взаимодействия, как единодушно отмечают историки науки, действительно привело науку XIX века к бурному развитию. Но подлинная научная революция произошла после вынесения на суд ученого мира Джеймсом Кларком Максвеллом созданной им в шестидесятых годах теории электромагнитного поля. Эта теория, изложенная им в работах "О физических линиях силы", "Динамическая теория поля" и сформулированная в виде системы нескольких изящных по красоте математических уравнений (знаменитые уравнения Максвелла), сразу же сразила всех наповал своей гениальной простотой. Максвелл не только пророчески отразил в ней все основные закономерности электромагнетизма, констатировал существование электромагнитного поля, но и высказал идею о наличии электромагнитного излучения в природе. Однако так ли уж эта статная теория, одетая Максвеллом в изысканные математические формулы, была нова?
Оказывается, предположение об электромагнитной природе света высказывал до Максвелла Майкл Фарадей, о чем свидетельствует его трактат "Мысли о лучевых колебаниях", датированный 1848 годом. Но и он, хотел этого или нет, лишний раз повторялся. Еще раньше, в 1821 году, за сорок лет до Максвелла и двадцать пять до Фарадея, к тому же убеждению пришел Эрстед, указав на свет как на один из источников данного излучения. Чуть ли не три десятка лет до опубликования трудов Максвелла носилась по воздуху и идея существования в природе электромагнитных полей, удачно подхваченная все тем же Фарадеем. В 1834 году Фарадей впервые вводит понятие поля и создает оригинальную и вполне достоверную теорию силовых линий. Ошибается он только в одном: принимает магнитные силовые линии за реально существующие. Затем, оборотясь к собственным экспериментам по взаимодействию магнита и проводника с током, которые Фарадей ставил в юности, ученый дважды, в 1845 и 1852 годах, возвращается к проблеме поля. Он пересматривает "самого себя" и дает концепцию электромагнитного поля уже как особой среды, "посредством которой осуществляется взаимодействие между электрически заряженными частицами".