Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 40 из 54

Сегодня в монастыре живут тридцать три монаха (из них лишь восемь — официальные служители храма) и двадцать послушников. Возраст — от двадцати до семидесяти. Зимой и летом в одном одеянии, эти люди выживают здесь сообща, не завися от внешнего мира, на полном самообеспечении. Сами выращивают пропитание, сами готовят еду, в очень жестком режиме (подъем в полпятого, отбой в девять) совмещая работу, учебу и духовные практики. На их классы Дзэна и Дза-дзэна («сидячей», практической медитации) люди со всей страны записываются заранее — по телефону, факсу, а в последнее время и по электронной почте.

— В некоторых залах монахи прямо сейчас проводят занятия, — предупреждает Ёсии-сан перед главными воротами. — Поэтому постараемся не шуметь…

Куда уж тут «шуметь». Не успеваешь войти в ворота — язык сам прилипает к нёбу. Широченные каменные ступени убегают вверх по склону к очередным, Главным воротам, метров на тридцать выше входных. Вековые деревья — что-то вроде австралийской секвойи — застят кронами небо. С каждой новой ступенью Время замедляется, а воздух становится плотным, как желе.

За Главными воротами прямо во дворике выставлены огромные чаны с водой, в которых отмокают какие-то коренья. Пять или шесть молодых монахов в темных одеждах заботливо перемывают каждый корешок, почти не разговаривая друг с другом.

— Священный лотос, — негромко поясняет Ёсии-сан. — Каждую весну его высаживают заново в прудах при храме.

Смотрю на Гребенщикова. Тот уже явно где-то не здесь.

— Пойду посижу где-нибудь, — объявляет Боря. — А вы меня потом заберете.

Убредает в дальний угол двора, садится под стену, прислонившись спиной к почерневшему дереву, и замирает с закрытыми глазами.

Тихо бродим по долгим коридорам храма. Из-за раздвижных ширм то и дело доносится гулкое бормотание монахов-учителей. В центральном зале с потолка свисает огромная, метров шесть в ширину, темная плита из цельного куска дерева. С трудом разбираю древние иероглифы: «Храм Большого Колеса».

— Самая древняя вывеска храма, — говорит Ёсии-сан. — Ей уже четыреста лет. Тело храма подлатывают, обновляют то и дело. Но эту вывеску хранит само Время…

Во дворе храма Дайдзёдзи. Anpejib 2004 г.

Через каждые несколько минут по воздуху расплывается низкий бархатный гул: очередной посетитель храма, оттянув тяжелое бревно, ударяет в колокол, вызывает на связь Главное Божество и просит Его о сокровенном.

Снова удар — и я вслушиваюсь. Этот гул наполняет пространство добрые полминуты: отдается эхом в стенах монастыря, раскачивает кроны деревьев, пропитывает собой все вокруг до самых основ — и лишь после этого плавно уходит в землю и растворяется в небесах.

Мы чувствуем, как бесформенные потоки воздуха поступают в нас через нос и покидаю! нас через нос, и пропускаем через себя мысли и звуки, не давая им ни малейшей оценки.

Когда наше сознание успокаивается, мы находим прибежище в Будде как нашей цели, в его учениях, которые привели нас к нему, и в наших друзьях, которых мы встретили по пути. От этой медитации мы получаем энергию для того, чтобы приносить пользу другим существам через понимание обусловленной природы всех вещей на Земле.

Сейчас мы воспринимаем страдания всех живых существ как черные облака внутри или вокруг них. Этот черный свет мы вдыхаем через ноздри без всяких усилий. Как только этот черный свет достигает нашего сердца, он немедленно преобразуется в чистое белое сияние. С каждым нашим выдохом это сияние растекается обратно к живым существам. Мы продолжаем это делать столько, сколько нам кажется правильным.

И в завершение мы желаем, чтобы добро, которое нами было только что сотворено, смогло принести пользу всем живым существам на Земле.

— Ой, Борька, сколько к тебе Дзэна-то прилипло! — отряхивает Ира мужнину спину по дороге к машине. На красной тужурке от Ямамото жирными пятнами осела копоть буддийских веков. — He-а, не оттирается. Теперь в чистку отдавать придется.

— Да это ничего… Это же хорошо… — задумчиво бормочет Боря, все еще по ту сторону этого мира.





Движемся дальше к аэропорту. Впереди — еще одна остановка.

— Как называется место, куда мы едем? — интересуется Боря.

— Сираяма-Химэ Дзиндзя, — отвечает Ёсии-сан за рулем.

— Храм богини Белой Горы, — перевожу я.

— Саму гору вы сейчас увидите, — добавляет наш гид. — Одно из красивейших мест в округе.

Очередной поворот — и мы выныриваем в просторную долину. На горизонте громоздится заснеженный горный хребет Хакусан — позвоночник японского дракона! — с особо крупной, «материнской» вершиной посередине.

— Снег с этих гор сходит только к августу, — продолжает Ёсии-сан, — а уже в октябре выпадает снова. То есть горы остаются белыми почти круглый год…

Сираяма (реже Сирояма, или, по китайским чтениям, Хакусан) — место волшебное. Согласно гипотезам археологов, именно здесь обитало одно из древнейших племен предков современных японцев.

Считается, что японцы как «равнинная» нация сформировались примерно к V веку. Однако еще в эпоху Дзёмон (10-е тысячелетие до нашей эры!) здесь, в горах Хакусан, были стойбища «лесных» людей — племени Дэдзукури. Эти люди не могли выживать на равнинах. Не умели возделывать поля, выращивать рис и овощи. Потому что у них была своя, уникальнейшая культура покорения гор и леса. Их инструменты для заваливания деревьев, сбора ягод, желудей и дикоросов, ловли рыбы в реке и приготовления пищи не имеют аналогов по уровню первобытной изобретательности.

Главной же «мудростью Дэдзукури» считалось умение выживать сообща в условиях долгой зимы. Белая Гора была источником воды и жизни. Лес — отцом родным, зима — матерью. Могущественные ками скрывались в каждом водопаде, за каждым камешком, под каждой травинкой. Японцам V века было что перенять у своих горных предков.

Именно из этой древней психологии очень многое осталось и в подсознании современных японцев. Кто смотрел гениальнейший фильм Сёхэя Имамуры «Легенда о Нараяме», поймет, что я имею в виду.

«Нараяма-бусико» («Легенда о Нараяме», 1983) — фильм, принесший его режиссеру, Сёхэю Имамуре, мировую славу и Пальмовую Ветвь в Каннах. Эта картина — о крошечном племени первобытных японцев, обитавших без контакта со внешним миром в горах Хоккайдо. По Закону племени число едоков не должно было превышать число работающих людей. Поэтому стариков, «пришедших в негодность», их же собственные дети должны были относить на гору Нараяма и оставлять там на милость бога горы.

Ни время, ни место происходящего в фильме не обозначены. Однако любопытно, что племена с подобным укладом обитали в японских горах примерно до 30-х годов XX века.

Что же делать, чтобы ками были довольны?

Для начала выработать в себе две параллельные оси поведения — Искренность и Благодарность.

Оба понятия замкнуты друг на друга: используя Природу для жизни, ты должен быть открыт и честен с ее воплощениями — ками, и в то же время благодарен ками за все, чем ты жив. И постоянно поддерживать эту связь в повседневности: ты — ками — храм. Что бы с тобой ни происходило — свадьба дочери, похороны близкого человека, увольнение из фирмы или выигрыш в лотерее, — ты не должен забывать о том, кто тебе все это дает.

Ведь любая весть изначально благая. Просто ты к этому еще не привык.

Раньше люди ходили к священным местам пешком, пересекали вплавь реки, взбирались на горы, чтобы добраться до удаленных от бренного мира святилищ и отблагодарить Природу за подаренную жизнь. Сегодня японцы делают это на самолетах, автомобилях, круизных лайнерах и фуникулерах, но суть остается прежней: хотя бы раз в месяц отключись от повседневной суеты, поблагодари ками за все лучшее, что у тебя есть, — и очень искренне попроси дальнейшей поддержки.