Страница 51 из 176
Трагедия неудачного начала войны, если не сказать преступление, была предопределена тем, что ученик Уборевича и ярый поклонник Тухачевского Жуков тоже эпигонски и бездумно перенес пораженческие концепции сценария начала войны заговорщиков 37-го года в реальные планы Генерального штаба. С этого размещения ударных армий на флангах германских группировок и начались все беды Красной Армии.
Но не будем забегать вперед. Нет смысла гадать, о чем в эту самую короткую ночь думал вождь великой страны, ясно одно – он не мог предъявить себе существенных претензий. Больше, чем сделал он по подготовке к этой давно назревавшей войне, по оттягиванию ее начала, не мог бы осуществить ни один человек. Сталин превысил предел возможного, порой даже жесткими мерами, но роковая неизбежность предстоявшей титанической схватки была неотвратима. Он не совершил очевидных ошибок. И хотя порой ему приходилось руководствоваться неизбежной волей обстоятельств, он всегда проводил реалистическую линию в главном – в учете потребностей страны, всего ее народа.
В Наркомате обороны тоже напряженно ждали сообщений из приграничных округов. В 3 часа 07 минут позвонил командующий Черноморским флотом адмирал Октябрьский, который сообщил: «Система ВНОС флота докладывает о подходе со стороны моря большого количества неизвестных самолетов». Следующие доклады о начале бомбежек городов поступили от начальников штабов Западного, Киевского и Прибалтийского округов. В 3 часа 45 минут Тимошенко сообщил о налетах Сталину.
22 июня 1941 года управляющий делами Совнаркома увидел Сталина в Кремле рано утром. Я.Е. Чадаев вспоминает: «Вид у него был усталый, утомленный, грустный. Его рябое лицо осунулось. Проходя мимо меня, он легким движением руки ответил на мое приветствие».
По поручению Сталина Молотов встретился с германским послом в 5.30. Передавая свое «Заявление», испытывающий определенные симпатии к СССР Шуленбург был смущен. В нем коротко говорилось: «Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры ».
Но в заявлении посла не было ни слова об объявлении войны. Послу было предписано не вступать в разговоры с Молотовым. И когда Молотов спросил: «Что это, объявление войны?» – посол отреагировал молча. С выражением беспомощности он воздел руки к небу.
Присутствовавший при встрече переводчик Густав Хильгер пишет: «На это Молотов, слегка повысив голос, сказал: сообщение посла, естественно, не может означать ничего иного, как объявление войны. Ибо германские войска уже полтора часа бомбят такие города, как Одесса, Киев и Минск… Германия напала на нашу страну, с которой заключила договор о ненападении и дружбе. Такого прецедента в истории еще не было».
Войны Советскому Союзу Гитлер так и не объявил! У него хватило ума понять, что после лицемерного послания Сталину от 14 мая 1941 года формальность объявления войны выглядела бы лишь жалким жестом позера.
Решившись на агрессию, Гитлер нервничал. Один из его адъютантов Николаус фон Белов вспоминал: «В последние дни перед походом на Россию фюрер становился все более нервозным и беспокойным. Очень много говорил, ходил взад-вперед и казался срочно ожидающим чего-то. Только в ночь с 21 на 22 июня, уже после полуночи, я услышал первую его реплику насчет начинающейся кампании. Он сказал: «Это будет самая тяжелая битва для нашего солдата в этой войне».
В первый военный день Молотов, Берия, Тимошенко, Мехлис, Жуков вошли в кабинет Сталина в 5.45. Сталин заслушал сообщение наркома обороны о положении в приграничных округах и доклад начальника Генерального штаба. Еще до поездки в Кремль Жуков заранее заготовил текст второй директивы военным советам округов. Фактически она лишь констатировала уже неоспоримый факт германской агрессии и являлась чисто символическим жестом. В ней указывалось:
«22 июня 1941 г. в 04 часа утра немецкая авиация без всякого повода совершила налеты на наши аэродромы и города вдоль западной границы и подвергла их бомбардировке. Одновременно в разных местах германские войска открыли артиллерийский огонь и перешли нашу границу.
В связи с неслыханным по наглости нападением со стороны Германии на Советский Союз приказываю:
1. Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу.
Впредь до особого распоряжения наземными войсками границу не переходить.
2. Разведывательной и боевой авиации установить места сосредоточения авиации противника и группировку его наземных войск.
Мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск.
Удары авиацией наносить на глубину германской территории до 100—150 км. На территорию Финляндии и Румынии особых налетов не делать. Маленков. Жуков».
На первый взгляд содержание этой директивы может вызвать недоумение – она не ставит никаких особых задач, кроме уничтожения вторгшихся войск противника. Но эта директива и не могла быть иной. Она не могла требовать ничего большего, как выполнения задачи – «воевать» по заранее утвержденным планам. В зависимости от конкретно складывающейся на местах обстановки.
Для армии неожиданных войн не бывает! Еще в мае эти планы, разработанные штабами округов и утвержденные Генштабом и наркомом обороны, были доведены до командиров армий, дивизий, полков, батальонов и рот. Как и первая, директива № 2 фактически являлась ненужным документом. Не получив новой информации о реальных направлениях ударов противника, Генеральный штаб не мог вмешаться в ситуацию для какой-либо координации боевых действий.
Конечно, война не стала для Сталина неожиданностью и не могла напугать его. Наоборот, теперь, когда тягостное ожидание, период неопределенностей закончились, он мог больше не импровизировать в дипломатических ухищрениях с Германией. Политика противостояния Гитлеру перешла на другой уровень. И дальше она могла осуществляться лишь вооруженными средствами. Долго назревавшая война, которую Вождь всеми средствами старался отдалить, началась. Теперь ему требовалась исчерпывающая информация из районов, подвергшихся нападению, а она была неопределенной.
Первый секретарь КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко вспоминает, что Сталин позвонил ему в 7 часов утра. Выслушав сообщение, он сказал: «Сведения, которые мы получаем от штаба округа, теперь уже фронта, крайне недостаточны. Обстановку штаб знает плохо.
Что касается намеченных вами мер, они, в общем, правильны. Вы получите в ближайшее время на этот счет указания ЦК и правительства. Необходимо, чтобы парторганизация и весь народ Белоруссии осознали, что над нашей страной нависла смертельная опасность, и необходимо все силы трудящихся, все материальные ресурсы мобилизовать для беспощадной борьбы с врагом. Необходимо, не жалея сил, задерживать противника на каждом рубеже, чтобы дать возможность Советскому государству развернуть свои силы для разгрома врага.
Требуйте, чтобы все действовали смело, решительно и инициативно, не ожидая на все указания свыше . Вы лично переносите свою работу в Военный совет фронта. Оттуда руководите и направляете работу по линии ЦК и правительства Белоруссии. В середине дня я еще позвоню Вам, подготовьте к этому времени более подробную информацию о положении на фронте».
Шел первый день войны. В 7.30 по приглашению Сталина в его кабинет вошли Маленков и Вышинский; в 7.55 прибыл Микоян, а в 8.00 – Каганович и Ворошилов.
Появившийся в 8.15 в кабинете Сталина нарком ВМФ Кузнецов доложил о том, что флот встретил первый удар без потерь. На утреннем совещании Сталин подписал Указ о проведении мобилизации и введении военного положения в восточной части страны. Прибалтийский, Западный и Киевский особые округа были преобразованы во фронты еще до начала войны – Северо-Западный, Западный и Юго-Западный. Их командующими соответственно стали генерал-полковник Ф.И. Кузнецов, генерал армии Д.Г. Павлов, генерал-полковник М.П. Кирпонос.