Страница 101 из 176
Из этих обобщенных и многочисленных свидетельств нельзя не видеть, что «обвинения» Сталина в «диктаторстве» и утверждения, что «перед ним нельзя было ставить острые вопросы» или твердо отстаивать свою точку зрения, абсолютно абсурдны. Действительно, его слово было законом, его приказы выполнялись неукоснительно, но лишь после того, как обсужденное и всесторонне рассмотренное решение приобретало в его глазах завершенную форму.
Н.Д. Яковлев пишет: «За время войны мною было хорошо усвоено: все, что решил Верховный, никто уже изменить не сможет. Это – закон! Но сказанное совершенно не значит, что со Сталиным нельзя было спорить, напротив, он обладал завидным терпением, соглашался с разумными доводами, но это – на стадии обсуждения того или иного вопроса. А когда по нему уже принималось решение, никакие изменения не допускались».
При всей строгости и требовательности Сталин иногда давал уроки снисходительного отношения к некоторым человеческим слабостям. Однажды после совещания, вспоминал Яковлев, когда он, Н.Н. Воронов и несколько военных задержались в кабинете Верховного, вошел Поскребышев и доложил о прибытии генерала, командовавшего на фронте крупным соединением.
«Пусть войдет», – сказал Сталин.
«И каково было наше изумление, – пишет маршал, – когда в кабинет вошел… не совсем твердо державшийся на ногах генерал! Он подошел к столу и, вцепившись руками в его край, смертельно бледный, пробормотал, что явился по приказанию. Мы затаили дыхание. Что-то теперь будет с беднягой! Но Верховный молча подошел к генералу и мягко спросил:
– Вы как будто сейчас нездоровы?
– Да, – еле выдавил тот из пересохших губ.
– Ну, тогда встретимся с вами завтра, – сказал Сталин и отпустил генерала…
Когда тот закрыл за собой дверь, И.В. Сталин заметил, ни к кому, собственно, не обращаясь:
– Товарищ сегодня получил орден за успешно проведенную операцию. Что будет вызван в Ставку, он, естественно, не знал. Ну и отметил на радостях свою награду. Так что особой вины в том, что он явился в таком состоянии, считаю, нет…
Да, вот таков был он, И.В. Сталин…»
Каждая встреча с Верховным главнокомандующим надолго западала в память общавшихся с ним людей. «Во время обсуждения предложений командующих, – отмечал в своих воспоминаниях маршал Баграмян, – Верховный был немногословен. Он больше слушал, изредка задавая короткие, точно сформулированные вопросы. У него была идеальная память на цифры, фамилии, названия населенных пунктов, меткие выражения. Сталин был предельно собран…»
Маршал рассказывает о неизгладимом впечатлении, оставшемся после одного из докладов Сталина. Он «не раз по ходу доклада и в процессе его обсуждения также разъяснял нам, как наилучшим образом использовать боевые свойства пехоты, танков, авиации в предстоящих летних операциях Красной Армии <…> Из Кремля я вернулся весь во власти новых впечатлений. Я понял, что во главе наших Вооруженных Сил стоит не только выдающийся политический деятель современности, но также и хорошо подготовленный в вопросах теории и практики военачальник…».
Особое внимание он уделял оперативности исполнения и контролю за осуществлением принятого решения. «Все, – пишет Жуков, – что делалось по линии Ставки или ГКО, делалось так, чтобы принятые этими высокими органами решения начинали выполняться тотчас же, а ход выполнения их строго и неуклонно контролировался лично Верховным или, по его указанию, другими руководящими лицами или организациями».
Помимо крупномасштабных операций в «кабинете» Сталина ежедневно обсуждались и принимались решения, связанные с положением на фронтах, состоянием армии. «Все, – пишет Василевский, – что вырабатывалось тут при взаимных консультациях и обсуждениях, немедленно оформлялось в директивы Ставки фронтам. Такая форма была эффективной».
Порядок работы с бумагами, рассказывает С.М. Штеменко, был упрощен таким образом, чтобы сократить до предела время от принятия решения до его осуществления. «Часто, – свидетельствует он, – такие распоряжения формулировались прямо в Ставке. Сталин диктовал, я записывал. Потом он заставлял читать текст вслух и при этом вносил поправки. Эти документы, как правило, не перепечатывались на машинке, а прямо в оригинале поступали в находившуюся неподалеку аппаратную узла связи и немедленно передавались на фронты».
Часто важнейшие решения принимались Верховным главнокомандующим «телефонным разговором или указанием на совещании». В книге «Эпистолярные тайны Великой Отечественной войны (служебные записки советского генерала)» генерал-полковник танковых войск Н.И. Бирюков, являвшийся заместителем начальника Управления бронетанковых и механизированных войск Красной Армии, подчеркивает, что Сталин скрупулезно занимался танковой промышленностью. Он руководил формированием танковых соединений, лично распределял танки, поступающие с заводов, руководил через директоров работой танковых заводов и разработками конструкторов по совершенствованию этого вида вооружения.
Эти решения и указания Сталина свидетельствуют о высочайшем профессионализме, глубоком понимании не только тонкостей производства танков, но и тактического их использования в боевых условиях. Обстановка, складывающаяся на фронте, и анализ операций требовали пересмотра прежних представлений о способах ведения боевых действий. На основании опыта Московской битвы Верховный главнокомандующий принял решение о структурном и качественном изменении организации и тактического использования танковых соединений.
3 января 1942 года генерал Бирюков сделал следующую запись: «Указания тов. Сталина. Перейти на механизированные корпуса. В танковом корпусе иметь две полные танковые бригады. Танковая бригада типа «С» – сокращенные – по 46 танков и полные типа «П» – 93 танка. В корпусе иметь две полные танковые бригады и две мотострелковые бригады по 2500—3000 чел. В корпусе будет 187 танков. Шести фронтам дать по корпусу и армиям по две сокращенные бригады. У фронта должно быть хотя бы по два мехкорпуса. Эти формирования первой очереди, т.е. к февралю.
Сформировать 12 корпусов. Взять штат старой мотострелковой дивизии и сократить его. Дать артиллерию, зенитки, минометы 82-мм и 120-мм. Составить штаты на полную и сокращенную танковые бригады… Скорее дать мехкорпус для Южного фронта. Подобрать кандидатов на командиров мехкорпусов и дать тов. Сталину на утверждение».
В этот день Сталин дважды звонил Бирюкову, и оба разговора состоялись в форме конкретных указаний как «рабочие» решения подготовки наступления под Москвой. В этом эпизоде практически реализуется положение, классически сформулированное им еще в предвоенные годы: « Формы организации армий, роды и виды войск приспосабливаются обычно к формам и способам ведения войны » [83] .
Помощник и консультант Сталина по военным вопросам генерал П.А. Ермолин отмечает: «Как военного специалиста меня поражало в Сталине то, что он, формально штатский человек, гениально (я не побоюсь этого слова, оно наиболее точно характеризует Сталина) разбирался в военных вопросах. Знания Сталина и в области экономики, и в области стратегии и тактики были глубоки и обширны, поражали присутствовавших исключительной четкостью постановки и объяснения обсуждаемых задач ».
Инфантильные дети гнилой «оттепели» рьяно тиражировали миф, будто бы во время войны Сталин ни разу не побывал в прифронтовой зоне. Это не так. В первый период войны Верховный главнокомандующий выезжал на передовую, чтобы получить представление о реальной обстановке на местах боев. «В 1941—1942 годах, – пишет его телохранитель А.Т. Рыбин в записках «Сталин на фронте», – Сталин выезжал в прифронтовые полосы: на Можайский, Звенигородский, Солнечногорский оборонительные рубежи».
На Волоколамском направлении он посетил госпиталь и заехал в 16-ю армию Рокоссовского, где в реальных условиях смотрел работу ракетных установок БМ-13 – «катюш»; побывал в 316-й дивизии И.В. Панфилова. Примечательно, что уже через три дня после знаменитого парада 7 ноября 1941 года на Красной площади Сталин отправился на Волоколамское шоссе, в одну из дивизий, прибывших с Дальнего Востока, чтобы осмотреть ее боевую готовность.