Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 8 из 66

Они вышли на балкон, словно охваченный пожаром. Закат полыхал бешено, неистово. Казалось, все небо тлеет, как огромная головня в догорающем костре. Протяни руку за поручни балкона — и обожжешься.

Но они протянули руки не туда, а друг дружке навстречу. И все равно обожглись. Отпрянули в противоположные стороны. А потом начали сходиться вновь — медленно, осторожно, точно противники на дуэли.

И вот уже Катя уткнулась носом в Димину грудь.

И вот он уже положил ладони на ее острые, выступающие лопатки, на сей раз — осторожно и даже слегка боязливо.

— Кать, ты… правда разрешаешь?

— Да. Чтоб ты забрал с собой туда в часть, на память, мою… мою…

— Девичью честь? — подсказал он.

— Да нет…

— Ну… как это… девственность…

— Ох, да нет же! Мою любовь!

Дима попытался пошутить:

— А ты как же тут останешься, пока я буду служить? Без любви? Если я заберу ее с собой?

Катя не сказала ни слова, просто подняла лицо, и ответ он прочел в ее голубых глазищах, которые казались в тот миг бездонными. И в них были глубины такого огромного бесконечного чувства, которого хватило бы им на двоих на всю жизнь, а может быть, и дольше, чем на жизнь. И на детей бы хватило, и на внуков… и даже на много-много поколений вперед.

— Подожди минутку, Катюш, — шепнул он.

Хотел было разложить прислоненную к стенке раскладушку, но потом махнул рукой и просто бросил на кафельный пол старый полосатый матрас.

Катя присела на это полинявшее ложе и попросила:

— Все-таки отвернись пока.

Он, чувствуя странную слабость в ногах, облокотился о створку балконной рамы и закурил, выдыхая дым наружу. Глядел на горящее небо, которое, как ему казалось, теперь от его сигареты начало еще и дымиться.

С замиранием сердца прислушался к тихим шорохам у себя за спиной, пытаясь распознать их значение.

Вот еле слышное: стук-стук. Это Катя поставила на кафель возле матраса туфли.

Сегодня она была не в тех, растоптанных, так хорошо ему знакомых, а в новеньких и изящных, наверняка позаимствованных у Лидии. Вспомнилось: «Мамина помада, сапоги старшей сестры»… В чужой непривычной обуви Катюша слегка прихрамывала…

Вот легонькое «щелк-щелк-щелк». Это она расстегнула кнопки на юбке…

Сама расстегнула, по собственной воле, и это после того, как он, точно грубый бесчестный насильник, так жутко распускал руки. Расстегнула, вместо того чтобы отхлестать его по щекам, чтобы презрительно плюнуть хаму в лицо, ведь он заслужил именно это…

Лучше бы она испугалась и ушла…

Боже, что он делает! Что они делают!

Нет, что делает она! Она сама…

— Уже можно, мой Демон…

Катя не была для Димы первой женщиной. У него к восемнадцати годам уже имелся довольно богатый и разнообразный сексуальный опыт.

«В мужчины» его посвятила вполне зрелая замужняя дама, цинично заявлявшая:

— С девственником переспать — все равно что молодой картошечки первый раз в году покушать: можно загадывать желание, и оно сбудется.

Димка тогда, хоть и «на новенького», неожиданно для самого себя оказался вполне на высоте.

Одеваясь в чужой спальне после того первого в жизни урока секса, он поинтересовался:

— Ну, загадала желание?

Истомленная, разнеженная дама протяжно, капризным тоном ответила, обвив его шею полными руками:

— Загадала: хочу еще молодой картошечки, добавку. Так что останься со мной еще, Димулечка. Мужа еще долго не будет, у него переговоры, а после — банкет.

Он отстранился, хмыкнув:

— Это уже не по адресу. Я больше не девственник, а значит — и не картошечка. Приятно было познакомиться, пока!

…После этого случая, вполне уверенный в себе, Дмитрий Поляков менял партнерш легко и часто.





Был у него, однако, свой кодекс чести, и победами он не хвастал. Во всяком случае, имен вслух не называл.

Но, собственно говоря, и называть-то было особенно нечего: нередко он даже не спрашивал имени у девушки, жаждущей с ним контакта, еще чаще — спрашивал лишь для того, чтобы тут же забыть.

Иветта, Жоржетта… Маша, Даша, Глаша…

Блондинка ли, брюнетка, худая или полная, темпераментная или холодная — это не имело большого значения!

Овладеть очередной женщиной стало для него почти таким же легким развлечением, как, к примеру, прокатиться на новом аттракционе в Луна-парке или отведать новое блюдо. Похождения по чужим спальням никак не затрагивали его души.

Катя, разумеется, ни о чем не догадывалась. А если б ей кто-то рассказал — наверное, не поверила бы, приняла бы за грязную, злую клевету. Ведь Димочка сам заверил ее, что они никогда не расстанутся! Значит — он любит ее, а все домыслы о его донжуанстве — от лукавого!

Так оно по большому счету и было. Дима любил ее. А с теми, другими, только развлекался, ведь его любимая оставалась еще подростком, с которой нельзя было позволить себе ничего лишнего… до сегодняшнего дня.

Дмитрий медленно раздевался, все еще не оборачиваясь, глядя на багровое небо с лиловыми росчерками вечерних облаков. Сейчас он вовсе не чувствовал себя уверенным, как обычно.

С Катей все иначе, чем с другими. Это не аттракцион и не ресторанное блюдо. И не проходной эпизод.

Катя делает ему прощальный подарок: отдает самое себя, всю, целиком. Для нее это священнодействие, для него тоже. Жертвоприношение на алтарь любви и верности.

Она — первая и единственная девушка, которую он привел к себе домой.

А потом, ведь она… Дмитрий сморщился, вспомнив выражение «молодая картошечка».

У нее-то все — в первый раз, и это накладывает на него какую-то особую ответственность, не так ли?

Очень хочется, чтобы для Катюши этот первый опыт оказался памятным на всю жизнь и запомнился бы как что-то самое, самое счастливое.

Сумеет ли он? Надо постараться быть и сильным, и нежным одновременно…

— Можно, можно, мой Демон. И нужно!

— Да… сейчас…

— Не бойся, ведь ты давно хотел. Значит, и я хочу. Я хочу этого, правда, поверь, иди ко мне! Иди.

— Иду.

Он медленно повернулся и почти со страхом посмотрел на хрупкое тельце, лежащее внизу, у его ног. Задохнулся от наплыва чувств, будто никогда прежде не видел обнаженной женщины.

Но ведь сейчас ему отдавалась не женщина — девочка, почти ребенок. И это в самом деле было впервые.

…Ее тело светилось!

Не то последние блики заходящего солнца так причудливо преломлялись на бледной полупрозрачной девичьей коже, не то сияние чудесным, неправдоподобным образом шло изнутри, из самой Катиной души, из ее сердца!

Длинные волосы рассыпались по всей поверхности вылинявшего матраса, превращая его в волшебное, царское, сверкающее драгоценным гофрированным атласом ложе.

Дмитрий опустился перед ней на колени. Еще совсем недавно он, в приступе внезапно накатившего безумия, едва не изнасиловал ее, теперь же едва осмеливался прикоснуться.

Кончиками пальцев осторожно поглаживал он угловатые плечи, выступающие ключицы, впалый животик с прозрачным, мягким и серебристым пушком внизу.

Но даже эти едва ощутимые касания казались ему слишком грубыми: ведь подушечки пальцев затвердели от постоянной игры на гитаре. Он боялся причинить боль.

И вот он почувствовал под руками страстную дрожь, которая незамедлительно передалась и ему.

Дмитрий тихо прилег на самый краешек их нехитрой постели — и ощутил воздушную, возбуждающую щекотку шелковистых расплетенных прядок.

Он с силой закусил губу и сжал кулаки. Предчувствовал, что рассудок вот-вот снова покинет его.

Рядом с его ухом прошелестело:

— Скажи, что мне делать дальше. Я не знаю.

Он глухо ответил:

— И я не знаю.

Никогда еще, ни разу, ни с одной женщиной не доводилось ему испытывать такого трепета.

— У тебя руки холодные. Мерзнешь? — спросила Катюша и прижалась к нему, чтобы согреть.

И тут его кинуло в жар. Голова выключилась совсем, и только тело — само по себе — откуда-то ведало, какое движение следует сделать. Не резкое, аккуратное, чтобы не спугнуть миг чуда.