Страница 49 из 188
России снова повезло. Не будь Сталина, её ожидала участь кошерной коровы, умело обескровленной опытными резниками.
Знаменитые судебные процессы 30-х гг. открыли всему миру людоедские замыслы вековечных ненавистников России. Мороз драл по коже — страшно представить!
На исходе своей жизни Михаил Афанасьевич решил вновь обратиться к своему любимому жанру и написать пьесу о молодости Сталина, показать зрителям, из какого материала и каким образом выковываются такие стальные люди. Он назвал своё новое произведение «Батум» — город, где начиналась революционная деятельность человека, которому русский народ обязан своим спасением от фашизма Троцкого (на очереди стоял фашизм Гитлера).
Работа настолько захватила драматурга, что во МХАТе говорили: «Единственная тема, которая его интересует, это тема о Сталине». Сам Михаил Афанасьевич до сих пор находился под впечатлением телефонного разговора с Вождём. В письме В. Вересаеву он писал: «Поверьте моему вкусу: Сталин вёл разговор сильно, ясно, государственно и элегантно». Это была самая крупная личность, из всех, с кем ему доводилось встречаться в жизни. Он признавался своим друзьям: «В отношении к Генсекретарю возможно только одно — правда, и серьёзная».
К тому времени жизненные и писательские пути друзей, собиравшихся в «пенале» на Тверском, постепенно разошлись. Шолохов стремительно вознёсся и там, в плотных слоях околокремлёвской атмосферы, едва не сгорел, — выручил его вроде бы сам Сталин… Платонов всё так же продолжал ютиться в крохотном «пенале», много работал, но печатался крайне редко… На Булгакова же внезапно свалилась тяжкая неизлечимая болезнь, он терял силы и почти ослеп. Под конец жизни судьба, наконец, смилостивилась над ним — он нашёл свою Маргариту, женившись на Е. С. Шиловской. Из дому он не выходил, торопясь завершить свою лебединую песнь — «Мастера и Маргариту». Он диктовал Елене Сергеевне поправки, вставки, ясно удерживая в памяти всю громадную конструкцию романа.
Пьеса «Батум» была написана как раз в период интенсивной работы над «Мастером и Маргаритой».
Первыми слушателями «Батума» стали братья Эрдманы. Слушали, переглядывались, одобрительно кивали. Затем отправились на кухню — пить чай и обсуждать. Михаил Афанасьевич ходил уже с трудом. Жить ему оставалось меньше года. Елена Сергеевна присутствовала при разговоре и тогда же записала: «Они считают, что удача грандиозная». (Повторялась судьба Пушкина, признавшегося на пороге смерти: «Весь был бы его…») Во МХАТе пьеса пошла, что называется, «с колёс». Начались усиленные репетиции. Осенью творческая группа решила побывать на месте событий, в Батуме. Сели в поезд, поехали. Однако в Туле пришлось сойти и возвращаться в Москву. Что случилось? Оказалось, Сталин категорически запретил постановку пьесы.
В чём причина столь поразительного решения Вождя?
Объяснение простое. Виной всему явились ловкие людишки с необыкновенным «верхним чутьём». Приближался юбилей — Сталину исполнялось 60 лет. К этой дате стали заблаговременно готовиться. В спешном порядке подготовили перевод ранних стихотворений Сталина. Появился целый цикл рассказов о детских годах Генерального секретаря. Рукопись рассказов, составивших книжку, издательство догадалось отправить на отзыв самому Сталину. Ответ из Кремля был строг и категоричен: «Я решительно протестую… Автора ввели в заблуждение брехуны и подхалимы… Книжка имеет тенденцию вкоренять в сознание культ личности вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Советую книжку сжечь».
Не увидели света и переводы сталинских стихотворений.
Пьеса «Батум», к своему несчастью, угодила в эту череду угоднических акций.
Решительным противником культа Сталина был сам Сталин!
Алексей Максимович Горький, заново обживаясь на родной земле после Италии, применил испытанный приём: «ушел в люди», т. е. много ездил, наблюдал, встречался с читателями, подолгу расспрашивал и постоянно сравнивал. В молодости он исходил Россию пешком. Теперь его возили, и каждая поездка великого писателя обставлялась как историческое событие. Горький понимал, что видит только казовую сторону. Но всё равно, увиденное потрясало. Даже то, что сделано руками заключённых. Преступники замаливали свои грехи не молитвами в поклонах, а трудом. Они возводили новые заводы, строили города, прокладывали каналы, соединяя реки и моря, и этим самым вносили свой вклад в преображение России.
Нет, прежнюю Россию стало не узнать — нечего и сравнивать.
И всё, что было увидено, великий писатель соединял с именем Сталина, с именем Вождя.
Да, России снова повезло!
Год, когда Горький впервые приехал из Италии, вошёл в историю как «год великого перелома». Медленно, со скрипом совершался натужный поворот руля махины российского корабля. Магической волшебной палочки нигде не наблюдалось — перемены достигались мучительным трудом, с большими жертвами. Много, слишком много висело на ногах старой России. Новизну зачастую приходилось декретировать, а попросту — насаждать.
На пароходе «Карл Либкнехт» Алексей Максимович проплыл по Волге от родного Нижнего Новгорода до самой Астрахани. Часто сходил на берег. Страна корчилась в муках коллективизации. Ломался вековой уклад, мужик отрывался от сохи и пересаживался на трактор, на комбайн. Примитивное сельское хозяйство поднималось до уровня промышленного производства. Совершалась трудная работа организации деревни на началах неведомой прежде коллективизации.
Горький писал:
«Существует и уже правильно действует единственно непобедимая сила, способная освободить крестьянство из-под тяжкой „власти земли“, из рабства природы. Сила эта — разум и воля рабочего класса. На этот класс историей возложена обязанность вырвать всю массу крестьянства из цепких звериных лап частной собственности, уродующей жизнь всех людей… Силища рабочего класса несёт крестьянству действительно — и навеки! — освобождение от каторжной жизни».
Мужик, оторванный от своей скудной неурожайной десятины, уверенно, как и пролетарий города, запевал с вызовом всему миру: «Мы наш, мы новый мир построим!»
В Ленинграде, где не стало негодяя Зиновьева, великий писатель встретился с великим учёным И. П. Павловым. Замечательный физиолог, лауреат Нобелевской премии, имел обыкновение задираться, вызывая собеседника на спор. Покорных соглашателей он не выносил. Так он поступил и с Горьким.
Алексей Максимович увидел глубокого старца со скверным характером. В царские времена И. П. Павлов выслужил генеральский чин (персона четвёртого класса). Академии и научные общества 132 стран мира избрали русского учёного своим действительным членом. На своём рабочем пиджаке старик небрежно носил ордена св. Владимира и св. Станислава, а также французский орден Почётного легиона.
Старый учёный, создатель учения о высшей нервной деятельности, бравировал независимостью своих суждений. К тому же он понимал, что Горький по возрасту годится ему в сыновья.
— Мозг человеческий, — с напускной сердитостью заговорил он, — воспринимает впечатления и реагирует на них различно. Я ищу причину этого в биологической химии. Вы же — в какой-то, простите, химии социальной. Мне лично такая совершенно не знакома!
Алексей Максимович интуитивно нашёл верный тон. Старик жил в своих Колтушках анахоретом. Намолчавшись в одиночестве, он испытывал жгучую потребность в мозговой гимнастике. Ему хотелось поговорить, поспорить, но с человеком, равным хотя бы самому себе. И у двух великих русских затеялось своеобразное фехтование… Под конец они, получив невыразимое удовольствие от разговора, сошлись на том, что в наши дни обессмысленная власть капитала породила рецидивы средневековой дикости и зверства, — оба они имели в виду современный фашизм, этот кровавый и гнусный конец царства капитала.
— Надолго изволили пожаловать? — язвительно осведомился академик.
Горький смиренно ответил, что вроде бы насовсем.
— И прекрасно! — одобрил Павлов. — Дома, дома надо жить!