Страница 53 из 81
— Привет. — Мэл смотрел куда-то мне за спину, старательно избегая моего взгляда.
— Привет, — дрожащим голосом ответила я, не в силах скрыть своего волнения.
Гордость нашептывала мне, что не следовало приходить сюда. Что нужно оставить все как есть. Что нужно принять решение и выполнить его. Но не гордость же была беременна, одинока и, главное, напугана.
Я ждала, что Мэл скажет что-то еще. Продолжит разговор. Я думала… Я думала, что когда он увидит меня, то поймет, что натворил. Поймет, что все это не может быть всерьез. Даже если Мэл и Стефани изменили свое решение по поводу ребенка, это не означает, что Мэл не может больше видеться со мной.
Мэл сжал портфель — черный кожаный портфель, который я подарила ему по поводу первого дня на новой работе, — и сунул вторую руку в карман. Ему нечего было сказать мне. Он уже все сказал десять дней назад. Вот почему он не звонил мне.
— Мы можем поговорить? — спросила я.
Сейчас я была уже не так уверена в том, что это хорошая идея. Возможно, мне следовало прислушаться к своей гордости?
Мэл вздрогнул, опуская глаза.
— О чем?
Я удивленно прищурилась. Разве хоть раз за эти двадцать девять лет нам нужна была причина, чтобы поговорить?
— Теперь мне нужна причина, чтобы поговорить с тобой?
Он пожал плечами.
— Ладно, Мальволио. — Я скрестила руки на груди. — Ты мой лучший друг во всем мире, и поэтому я расскажу тебе о своей проблеме. Я беременна. Не волнуйся, беременность была запланированная, и я очень люблю отца ребенка. Но теперь отец ребенка советует мне сделать аборт. Я не знаю, что делать, потому что он не говорит со мной, а я подозреваю, что он может передумать. Так, может, ты, мой лучший друг в целом мире, будешь не против как-то ускорить этот процесс? Например, сходишь к отцу моего ребенка и вставишь ему мозги на место?
Мне это показалось, или улыбка заиграла на его губах?
— Давай сходим в «Карлитто» и выпьем кофе, — сказал Мэл.
— Я сейчас не отказалась бы от бокала вина.
— Вина? Тебе сейчас нельзя пить!
— Почему это?
— Ну, ты… — Мэл, нахмурившись, осекся. Он был зол из-за того, что я поймала его на слове.
— Значит, кофе. — Я направилась к «Карлитто», итальянскому кафе, где мы часто сидели во время обеденного перерыва.
— Ну как ты? — спросил Мэл, когда мы прошли пару шагов в гнетущей тишине.
— А как ты думаешь?
На его лице промелькнула боль, глаза остекленели — он вновь отгораживался от меня эмоционально.
— А ты как? — спросила я, осознав, что Мэл не собирается отвечать на мой предыдущий вопрос, который задумывался вовсе не как риторический.
— Нормально. Мы собираемся в отпуск. Думаем поехать с палатками куда-нибудь на юг Франции. Переправимся на пароме, а дальше поедем на машине.
Как он мог так спокойно говорить о предстоящем отпуске, когда внутри меня рос его ребенок? Я смотрела на Мэла со стороны и думала, кто же это. Сейчас Мэл даже выглядел иначе: горбинка на носу стала больше, лицо угловатее. Глаза, казалось, стали ближе посаженными. Злыми. Мягкий полногубый рот стал тоньше.
— Стеф, может быть, удастся взять отпуск на три недели, но она еще не уверена в этом. Стеф подменяет начальницу, пока та в отпуске. И Стеф это нравится. Это полезно для нее. Дополнительная ответственность. Это показывает, что она способна на это. Надеюсь, начальница позволит ей пойти в отпуск, когда вернется. А у меня осталось время отпуска с прошлого года.
— По-моему, ты сказал, что вы не готовы к ответственности, — заметила я. — Именно поэтому вы и не хотите этого ребенка.
— Я не лгал, — отрезал Мэл. — И есть огромная разница между присмотром за магазином и воспитанием ребенка.
Подойдя к «Карлитто», мы обнаружили, что летняя площадка уже закрыта — столики и стулья занесены внутрь, жалюзи и металлические решетки на окнах кафе опущены. Да, кафе в такое время уже закрыты, их эстафету подхватывают рестораны и бары.
— Значит, давай пойдем в пивную, — предложила я. — Я там выпью апельсиновый сок или что-то в этом роде.
Выражение смущения и раздражения вновь промелькнуло на лице Мэла, когда он поднял руку и посмотрел на часы. На часы своего отца. Мэл никому об этом не говорил, даже Стефани, я уверена в этом.
— Мне пора, — сказал Мэл. — Сегодня вечером мы идем в гости к друзьям.
— Тебе не кажется, что это важнее?
Почему он так холоден? Если бы со мной говорил так какой-нибудь посторонний человек, это расстроило бы меня. Но когда так говорил Мэл… Это было чудовищно.
— Нова, я не знаю, чего ты от меня ждешь. Я сообщил тебе наше решение. Я не знаю, о чем тут еще говорить.
— Может, ты скажешь почему? — крикнула я.
Несколько прохожих посмотрели на меня.
Я подошла к Мэлу поближе.
— Я уже сказал тебе почему.
— Нет, не сказал. Я тебя знаю. Ты никогда не боялся ответственности. Ты берешь на себя ответственность за других каждый день. Я не верю, что ты не справишься с воспитанием ребенка.
— А тебе не кажется, что в этом-то все и дело? На мне постоянно лежала какая-то ответственность. Я должен был присматривать за кем-то всю свою жизнь. И теперь я не могу взвалить на себя еще и эту ношу. Об этом ты подумала?
— Нет, не подумала, потому что это чушь собачья, и ты это знаешь. Это Стефани тебя накрутила?
Мэл уставился на меня, играя желваками.
— Это все она, да? Стефани. Я так и знала. Она так странно вела себя в последние недели, высасывала из меня энергию, а ее аура…
— Ох, только не начинай нести ерунду! — перебил меня Мэл. — Неужели ты думаешь, что я позволил бы ей диктовать мне такое решение?
— Именно так я и думаю. Я тебя знаю. Ты на такое не способен. Значит, это ее рук дело.
— Может быть, ты не так уж хорошо меня знаешь, — просто ответил Мэл.
Старая боль не проходит до конца. Время может смягчить ее, загладить, и кажется, что рана, источающая боль, уже зажила. Но на самом деле старая боль не проходит до конца.
Она остается с тобой, живет в потаенных уголках твоей души, выжидая момента, чтобы расцвести вновь. Случалось, что люди причиняли мне боль. Я плакала, я грустила. И после того, что случилось, когда я пыталась сказать Мэлу, что люблю его, я всегда знала, что эта боль ни с чем не сравнима. Что, если человек важен тебе, боль оставит в твоей душе шрам. И если этот человек сумел проникнуть в самую глубину твоей души… На такое были способны немногие. И я никогда не думала, что человек, который причинит мне столько же боли, как Мэл десять лет назад, человек, который заставит старую боль вернуться, вновь будет Мэлом.
— Мэл, это не твои слова.
— Мои.
— И что мне с этим делать? — Я прижала ладонь к животу, заставляя Мэла смотреть на меня.
Смотреть на мой живот, от которого он с трудом мог оторвать руку последние несколько месяцев. Он смотрел на мой живот, и я знала, знала точно, что он этого не хочет. Я ухватилась за это чувство и взяла Мэла за руку, чтобы положить его ладонь мне на живот. Он не сопротивлялся, позволил мне приблизиться… а потом вдруг отдернул руку, так ко мне и не прикоснувшись.
— Нова, — тихо сказал Мэл, глядя куда-то поверх моей головы, — пожалуйста, не надо. Мы не передумаем. Это правда. Мы не должны были даже начинать все это, а теперь я могу только извиниться.
— Теперь ты можешь только извиниться?! Я беременна. Мы же не говорим о том, что ты случайно разбил мою любимую вазу. Я вынашиваю твоего ребенка! И я делаю это для тебя!
— Ты не должна этого делать. Уже не должна.
— Ладно. — Я едва стояла на ногах. — Если мне придется сделать аборт, ты должен поехать со мной. Если ты хочешь, чтобы я прошла через все это, ты должен поехать со мной.
— Я не могу. — Он все еще смотрел мне за плечо.
— Вот видишь! Ты не можешь смириться с мыслью о том, что я сделаю это. Ты все еще хочешь этого ребенка.
— Нет, Нова. Если я поеду с тобой, ты до последнего момента будешь думать, что я остановлю тебя. А это не так. И это лишь навредит тебе. Тебе нужно готовиться к тому, что произойдет, а не ожидать, что я заявлюсь к тебе в сияющих доспехах на белом коне и спасу тебя. Потому что я этого не сделаю. Я не могу это сделать.