За свободу

Симон Нейфер пристально посмотрел на него и задумчиво произнес:

- Одним принуждением цели не достигнешь. Силой можно заставить повиноваться и покарать за ослушание, но нельзя исцелить и уберечь от заразы.

- Это верно, но я ведь стою не за одно принуждение. Постой, кого это сюда несет?

К ним подошел опрятно одетый крестьянин. Лицо его нельзя было разглядеть из-за низко опущенных полей шляпы.

- Венделанд? - с изумлением воскликнул Флориан Гейер и вскочил на ноги. Этот человек уже много лет находился у него на службе и был оставлен им управителем Гибельштадтского замка.

- Да, сударь, перед вами Венделанд, - отвечал тот, с трудом переводя дух, и, сняв шляпу, обнажил крупную, уже тронутую сединой голову.

- Ты спешил так, как не спешат с добрыми вестями, - сказал владетель Гибельштадта, пытливо вглядываясь в открытое лицо верного слуги. - Что привело тебя сюда? Известие из Римпара? Говори!

- О Римпаре мне ничего не известно, сударь, - покачал головой Венделанд, усилием воли заставляя себя говорить спокойно, - ведь я все время находился в вашем замке, в Гейдингсфельдском приходе, - продолжал он, как будто стараясь оттянуть время. - Тамошний священник передал мне, что ваша милость скоро прибудут, но меня взяло такое нетерпенье, что…

- Так, стало быть, с семьей ничего не случилось? - прервал его Флориан Гейер. - А все-таки ты привез дурные вести, твое лицо тебя выдает. Неужто надо заставить тебя говорить силой, старый вещун?

Управитель жалобно посмотрел на него. Между тем крестьяне, рывшие поблизости землю и перевозившие ее на тачках, подошли и стали с любопытством прислушиваться.

- Это случилось вчера, поутру, - заговорил снова Венделанд. - Ах, сударь, вы всегда были истинным другом крестьян, ради них вы покинули нашу уважаемую госпожу и малолетнего сына, ради них вы сражаетесь с господами и князьями, и в благодарность за это крестьяне разграбили, разрушили и сожгли Гибельштадт! И мне пришлось пережить такое!

Две крупные слезы скатились по его щекам.

Глаза Флориана Гейера широко раскрылись и застыли. Крестьяне разразились гневными восклицаниями, но Симон Нейфер указал им кивком головы на их предводителя, и они замолчали. Флориан провел рукой по глазам и спокойным тоном, лишь сухость которого выдавала подавленное волненье, произнес:

- Рассказывай.

Старик тяжело перевел дыханье и продолжал:

- Только опустили мост, сударь, и выгнали скот на луг, как вдруг на стадо напала толпа вооруженных крестьян. Пастух вздумал сопротивляться, но его уложили на месте. Я мигом ворота на запор и марш на стену. Кричу им: “Это замок благородного господина Гейера фон Гейерсберга, известного друга крестьян!” - “Для нас все господа - один черт! - это они мне кричат в ответ. - Не надо нам больше ни дворян, ни замков!” - И знай свое: - “Отворяй ворота”. - Я, грешным делом, надеялся, что гибельштадцы мне пособят, а они, дьяволы, начали в меня стрелять и бить топорами в ворота. Оба работника да мальчишка-слуга, что оставались со мною в замке, дали тягу. А служанок след простыл.

- Говори короче, - произнес Гейер, стиснув зубы.

- Вскорости, сударь, разбили они ворота и с воем, как голодные волки, бросились в замок, угнали мелкий скот и лошадей, опустошили житницы и ворвались в винный погреб. В господском доме они перебили все как есть, а один негодяй так хватил меня копьем по голове, что я повалился замертво. Когда я пришел в себя, мне показалось, что все это я видел во сне. Кругом было тихо, только пламя гудело и трещало. Горели конюшни и то, что осталось от господского дома, а внутри уже все было расхищено и разбито. Огонь перебросился на две боковые башни, и над ними уже взлетали искры и полыхало пламя. Тушить я не мог, а спасать, сударь, было нечего.

Он замолчал, виновато поглядывая на хозяина. Все молча смотрели на него. Тот стоял, плотно сжав губы и прижав к сердцу левую руку. Потом он обвел всех глазами и, выпрямившись, сказал:

- Ничего, Венделанд. Все - к лучшему. В свободной стране не будет укрепленных замков. Никто не будет возвышаться над своим ближним. Они избавили меня от труда разрушать свой замок.

Но крестьяне всполошились:

- Как они посмели? На кого подняли руку? - гневно воскликнул Симон, и многие его поддержали.

- Дайте мне несколько человек, ваша милость, - попросил управитель, - чтобы я мог хотя бы расчистить…

- Зачем? - спросил Гейер своим обычным спокойным тоном. - И без того нам придется слишком много расчищать, чтобы строить новое.

Он приказал Венделанду следовать за ним, махнул остальным на прощанье рукой и удалился. Симон провозгласил в его честь троекратное “ура”, по он даже не обернулся.

- Послушай, Венделанд, тебе придется ехать в Римпар, - сказал он. - Мне теперь никак нельзя отсюда отлучиться. Дорогу ты знаешь. Держись все время вдоль берегов Плейхаха. За три четверти часа будешь там, Но это не к спеху. Прежде отдохни с дороги. Дурные вести всегда приходят слишком рано. Ты ведь добрался сюда из Гибельштадта пешком, не так ли?

- Ах, сударь, злодеи даже ржавой подковы не оставили!

- Я дам тебе коня. Но прежде отдохни. Я напишу письмо.

Доктор Эвкарий Штейнмец, гейдингсфельдский приходский священник, услужливо открыл перед рыцарем Флорианом дверь. Крестьяне не пощадили винного погреба в его приходе. Тридцать пять бочек вина вывезли они с церковного двора и, вняв его мольбам, оставили ему лишь четыре. Зато он стал членом евангелического братства, и главари крестьянских войск оказали ему высокую честь, поручив ведение всей переписки. Они питали к нему полное доверие, так же как и Флориан Гейер, прямой и честной натуре которого была чужда подозрительность. В то время как отец Эвкарий потчевал управителя и добродушно выспрашивал у него новости, Гейер писал своей ясене. Стараясь насколько возможно щадить ее, он рассказал ей о случившемся, и если вообще что-нибудь могло ее утешить, то, пожалуй, это была возвышенная простота его заключительных слов:

“Пусть наша потеря тяжела, - писал он, - но помни, что нет такой жертвы, которая была бы слишком велика для дела свободы, и поцелуй за меня нашего мальчугана. Твой Флориан”.

ГЛАВА ВТОРАЯ

По улицам Вюрцбурга проходил батальон Черной рати во главе с барабанщиком. На каждой площади отряд останавливался, и под бой барабана командир зычным голосом читал собравшейся толпе приказ военачальников и крестьянских военных советов. Всякие беспорядки в городе запрещаются под страхом тяжких наказаний. Всякий, кто осмелится нарушить мир и призывать к мятежу против братьев во Христе, будет тотчас же повешен. Для этой цели на Рыбном рынке, на Еврейской площади и позади собора были установлены три виселицы. Зажиточные горожане и даже духовные лица, засучив рукава, помогали сколачивать помосты, вокруг которых с громким ропотом толпился народ, а уличные мальчишки и цеховые ученики, вложив пальцы в рог, пронзительно свистели.

Меры эти были приняты по предложению Флориана Гейера. Он настоял также на том, чтобы в городе и в покинутых монахами доминиканских подворьях было расквартировано несколько рот гейдингефельдцев. К войскам приставили бывшего августинца, брата Амвросия, который ежедневно, в четыре часа утра, читал в соборе проповедь на тексты псалмов царя Давида. Другой монах служил ратникам обедню на немецком языке. Соборному пономарю вменено было в обязанность чуть свет обегать дома духовенства и поднимать священнослужителей с постели.

Брат Амвросий, в мире Фридрих Зюс, был пострижен в монахи в Шмалькальдене, но, проведя три года в Вюрцбургском августинском монастыре, почувствовал отвращение к житию в обители, перешел в белое духовенство, стал приходским священником в Вальдмансгофене и женился. Несмотря на духовный сан и ученость - он прекрасно знал сочинения античных классиков и гуманистов, - он был простым и скромным человеком и умел своими проповедями трогать сердца.

Между тем от гарнизона замка прибыл ответ, который был прочитан в зале капитула. Соборный приор маркграф Фридрих писал, что он сам и весь гарнизон по-прежнему готовы присягнуть “Двенадцати статьям” и вступить в евангелическое братство, но сдать замок они не хотят и не могут, даже при условии сохранения им жизни и имущества.