За свободу

- А вот идет отец и с ним господин Эбергард! - возвестила наконец Сабина и вышла распорядиться, чтобы для гостя поставили прибор. Эразм фон Муслор нередко возвращался с заседаний к обеду не один. Обремененный многочисленными обязанностями, он отдыхал только во время еды. Но его гости должны были довольствоваться скромным угощением. Он не был ни гурманом, ни кутилой, как какой-нибудь фон Менцинген.

Оба бургомистра пришли в довольно мрачном расположении духа. Господин Эразм хмурил свой узкий высокий лоб и с горькой усмешкой кривил тонкие губы. Острый взгляд стальных глаз господина Конрада казался еще жестче и не смягчился, даже когда он здоровался со своей прекрасной питомицей. Габриэла тоже держалась с ним холодно с тех пор, как он, несмотря на ее настояния, подал жалобу на Цейзольфа фон Розенберга.

- У тебя опять неприятности? - осмелилась обратиться к мужу робкая фрау фон Муслор.

- Могу сказать тебе, это уже не тайна, - ответил он, хмуря брови. - Внешний совет распущен, и на его место вступил комитет выборных.

- Избави нас боже! - в испуге воскликнула бургомистерша.

- Бог, может, и избавил бы нас, да сатана в образе фон Менцингена подбил на это внешний совет, - произнес Конрад Эбергард. - Если бы во внешнем совете заседали настоящие мужи! А то они сами взмолились, чтобы внутренний совет разрешил им сложить с себя обязанности.

- И внутренний совет согласился? - воскликнула Габриэла, и ее чувственные губы сложились в презрительную гримасу.

Опекун бросил на нее недовольный взгляд и, отчеканивая каждое слово, сказал:

- Внутренний совет, лишенный помощи извне, обезоруженный, припертый к стенке, уступил городской общине и комитету и, к величайшему прискорбию, удовлетворил требования общины, не рассуждая, что хорошо и что плохо, к спасению это ведет или к гибели.

- И нас ждет величайшее удовольствие, - прибавил хозяин, усаживаясь за стол, - приветствовать в качестве наших любезных коллег в магистрате пекарей, суконщиков, мясников, дубильщиков. Меня радует лишь одно, как, надеюсь, и вас, уважаемый друг: ровно через месяц наши полномочия истекают.

- И мы будем иметь счастье лицезреть неподкупного рыцаря фон Менцингена в роли бургомистра нашего славного города.

- Нет, этого нельзя допустить! - вся вспыхнув от гнева, вскричала прекрасная Габриэла.

- Увы, чем бы это ни кончилось, милое дитя, а дело оборачивается худо. Положение наше прискорбное, - отвечал господин Эразм, улыбаясь ее возмущению. - Мы не в состоянии ничему помешать. Швабский союз едва справляется со своими мятежными подданными, и рассчитывать на его помощь не приходится. Все мы пострадаем от этого мятежа, не исключая и тебя, Габриэла, а моей бедной Сабине придется ждать своего счастья до лучших времен, теперь не до свадеб.

- Бедняжка! - проговорила со вздохом фрау фон Муслор и нежно погладила руку дочери.

- О, я могу подождать, - с несокрушимым спокойствием возразила Сабина, на что последовала язвительная реплика Габриэлы:

- Такого счастья чем дольше ждать, тем лучше.

- Ты напрасно смеешься, моя красавица, - с упреком в голосе заметил ей опекун. - Мятеж не пощадит и тебя.

- А разве я уже это не почувствовала? - резко подхватила Габриэла. - Разве не благодаря мятежу девка, пытавшаяся меня заколоть, теперь издевается над правосудием, а освободившие ее подмастерья остаются безнаказанными?

- Ах, Габриэла, как ты неблагодарна? Ведь он спас твою честь! - с укоризной воскликнула ее подруга. - Ведь ты обязана этим молодому стригальщику.

- Его отец - член комитета. Может быть, ты потребуешь у него выдать нам, патрициям, этого молодого плебея, пренебрегшего твоей благодарностью, чтобы он понес заслуженное наказание? - насмешливо произнес господин Эразм и уже серьезно добавил: - Но если счет не оплачен, то он еще не уничтожен. И с этой девкой мы тоже рассчитаемся.

- Она просто сумасшедшая, - заметил, пожав плечами, господин Конрад, после чего фрау фон Муслор заявила, что в таком случае необходимо запрятать ее как можно скорее в Детвангский дом для умалишенных.

Габриэла промолчала. Гордость не позволяла ей признать, что Кэте потеряла голову от ревности. Мысль о том, что какой-то Ганс Лаутнер, человек, стоящий неизмеримо ниже ее, осмелился поднять на нее глаза, была ей нестерпима. Его любовь казалась ей оскорблением. При одном воспоминании о нем краска негодования выступала на ее щеках. Она мечтала взлететь высоко, как орел, а между тем все тянуло ее вниз. Страстное восклицание вырвалось из ее уст:

- Ах, как все это ничтожно! Все выжидают, высматривают, и никто не решается на подлинное большое дело!

Фрау фон Муслор и ее дочь в изумлении посмотрели на нее, а господин Эразм, улыбаясь, поглаживал усы. Только второй бургомистр резко и сухо заметил:

- В долине Таубера и в соборе св. Иакова уже дошло до большого дела. Готов поверить, что ты была бы довольна, если бы рыцари Башмака уничтожили религию, науку, цивилизацию - короче говоря, все блага культуры, которыми мы пользуемся, и не оставили бы ничего, кроме мерзости запустения. Это, по-твоему, называется делом?

- Но ведь это запустение неизбежно, если не появится человек дела, - воскликнула Габриэла, сверкнув глазами, - герой, подобный святому Георгию или Зигфриду из народных легенд, который победит дракона и отрубит ему голову.

- Чудес нынче не бывает, - небрежно промолвил опекун. А хозяин дома, хитро улыбаясь, заметил:

- Такой герой к нашим услугам хоть сейчас, остается только решить, как нам лучше быть изжаренными: на сковороде или на вертеле. Я имею в виду маркграфа Казимира.

И он слегка склонился перед гостем, который разжал свои тонкие губы в беззвучном смехе и, положив салфетку на стол, поднялся с места.

Дозорный на башне ратуши, казалось, только и ждал, когда кончится обед. Едва господа поднялись из-за стола, он протрубил несколько раз в рог. Зловеще и глухо, словно рев урийского быка, прокатились звуки над городом. Оба бургомистра мгновенно распахнули окна и посмотрели на башню. Рог не возвещал пожара, как они опасались: в таких случаях на башне обычно вывешивали флаг. Из домов начали выбегать люди. На вопросы господина Эразма, кричавшего им сверху, они лишь разводили руками. Никто не ведал, какая опасность грозит городу.

- Может быть, это ложная тревога, как в басне про волка и пастуха, - сказал хозяин, закрывая окно. - Что бы то ни было, скоро узнаем.

- Все же маркграфа Менцинген не впустил, - сказал Конрад Эбергард. - Гонцу, прибывшему третьего дня, пришлось ночевать за городскими стенами; его задержали у ворот и отобрали письмо маркграфа…

- …которое Менцинген сначала прочитал сам, а уже потом передал магистрату, - закончил первый бургомистр. - Такому строгому цензору мы можем быть только благодарны, поскольку он снимает с нас всякую ответственность. И Казимир поймет, почему мы отвергли его любезное предложение быть посредником между магистратом, комитетом и крестьянами.

В этот момент слуга доложил о приходе второго дозорного с башни. (Там теперь дежурили попеременно, и день и ночь, двое часовых.)

- Что случилось? - поспешно обратился к вошедшему господин Эразм.

- Ваша милость, крестьяне приближаются, - хриплым голосом проговорил тот. - Они идут целой тучей от Лендахских озер.

Женщин охватил страх. Хозяин наполнил кубок и, протянув его стражнику, сказал:

- Хорошо. Можешь идти.

Господин Конрад между тем старался успокоить фрау фон Муслор и девушек. Уже не раз крестьяне разбивали себе головы о стены Ротенбурга. Эразм фон Муслор начал собираться. Второй бургомистр тоже опоясался мечом, набросил на плечи мантию и взял свой берет. В это время начальник городской стражи Альбрехт фон Адельсгейм прислал сказать, что в случае необходимости его можно найти на тюремной башне. Спустившись в просторную прихожую, господа столкнулись там с городским судьей Георгом Хорнером. У подъезда стояли четверо стражников в полном вооружении. Первый бургомистр в изумлении спросил, что это значит.