За свободу

Маленького доктора тотчас окружили друзья. Фриц Дальк, Лоренц Дим, Иос Шад, Мельхиор Мадер и другие горожане обступили Карлштадта, как почетная охрана, и проводили его домой. Между тем кучка наиболее экзальтированных горожан носилась по улицам с оглушительными криками “Долой Рим!”. Начиная с того дня стоило показаться на улице монаху или монахине, как им вслед неслись оскорбительные возгласы. Особенно доставалось доминиканкам, и магистрат еще великим постом распорядился замуровать калитку в городской стене, которая вела в сад при монастыре.

Симон Нейфер с женой и сестрой, Большой Лингарт и Каспар оставили кладбище в числе последних. Лингарт уговаривал их зайти по пути в “Красный Петух” подкрепиться стаканчиком вина, но Симон обещал своему дяде разделить с ним его скромную трапезу. Прощаясь с Кэте, Лингарт сжал в своем огромном кулаке ее маленькую жесткую руку:

- Не вешай голову, девонька. Ты еще слишком молода. А с юнкером я уж рассчитаюсь, можешь на меня положиться.

Кэте только покачала головой.

- А ведь он прав. Ты не должна губить себя, предаваясь отчаянью, - заговорил Каспар, идя рядом с ней. - Поверь мне, Кэтхен, и в твоем сердце будет еще светлый праздник. Эх, черт побери, что-то я порастерял свои шутки, а то бы я тебя рассмешил, право слово.

- Я и сама могу тебя рассмешить, - произнесла она с горечью, полоснувшей его но сердцу. - Он хотел отдать свою жизнь за нас, за простой народ, а вот пролил свою кровь за эту знатную куклу. Чего же ты не смеешься, Каспар?

- Смеюсь, смеюсь! - хрипло воскликнул он. - И непременно заведу себе дурацкий колпак… Ведь сегодня во всем мире праздник дураков *, хейо! Но терпение, терпение!

- Терпение? - с презрением спросила Кэте. - У вас, мужчин, слишком много терпения.

То же самое сказал и доктор Карлштадт своим друзьям, упрекавшим его в том, что он покинул свое убежище. Теперь не время думать о личной безопасности, сказал он. Он пригласил своих спутников к себе, и мейстер Эчлих проводил их в большую комнату на втором этаже. Слепой монах Ганс Шмидт поддержал Карлштадта, заявив, что настало время - теперь или никогда - осуществить Реформацию в Ротенбурге. Валентин Икельзамер в связи с этим предложил, чтобы бюргерство отрядило делегацию к магистрату.

- Чтобы нам наконец вернули наши законные права, - добавил Килиан Эчлих.

- И предоставили право заседать, как прежде, во внешнем совете, - закончил Мельхиор Мадер. - Это наше старинное право, подтвержденное грамотой.

- Которую давно мыши изъели, - раздался грубый голос мясника Далька.

Магистр Бессенмейер посоветовал остерегаться опрометчивых решений, а доктор Дейчлин воскликнул:

- Первым делом мы должны добиться того, что для всех является высшей целью: очищения веры. Выждем, пока магистрат примет наш вызов. Пусть он отрешит меня от должности, я все равно не покину город. Пусть передо мной закроют кафедру святого Иакова, я буду проповедовать под открытым небом.

- Мы не дадим вас в обиду! - воскликнул дубильщик Иос Шад под одобрительные возгласы всех мастеров.

- Все это прекрасно, господа, - произнес, отчеканивая каждое слово, Стефан фон Менцинген, - но положение дел таково, что мы не добьемся Реформации, пока бюргерство не восстановит своих прав.

- Нет, нет, мы не должны мешать религию с политикой! - горячо возразил Эренфрид Кумпф.

- В таком случае, да позволено мне будет спросить почтенных господ, что же получим мы, простой народ?

Перед ними стоял незаметно вошедший в комнату оренбахский староста. Все взоры устремились на него.

- Новая вера освободит вас так же, как и горожан, - отвечал Карлштадт. - Мы не хотим браться за мечи; вера должна быть нашим щитом перед лицом врага. Новая вера реформирует не только церковь, но и государство. И мир увидит новое общество, все члены которого будут связаны узами братства.

- Гм… братство по вере, братство во Христе, это еще куда ни шло, только… - начал зажиточный скобяной торговец с двойным подбородком. Но, почувствовав на себе пристальный взгляд Симона Нейфера, он счел за благо оставить свои сомнения невысказанными.

- И каждый член братства будет трудиться, - закончил слепой монах. - Основой нового общества будет труд.

- К труду-то нашему брату крестьянину, чай, не привыкать, - сказал Симон. - Только как мыслят почтеннейшие господа претворить это в жизнь? Медведь еще не убит, а мы спорим о шкуре. Добром у магистрата ничего не возьмешь, как есть ничего. И коль скоро у всех нас жмет башмак - у одних здесь, у других там, - то, сдается мне, нужно всем, и городским и деревенским людям, понатужиться вместе, чтобы дело пошло на лад.

Ремесленные мастера, слепой монах, учитель латыни поддержали его. Но некоторые стали возражать. Макс Эбергард напряженно наблюдал за спокойно стоявшим у дверей Симоном, за которым внимательно следил, покручивая усы, и рыцарь фон Менцинген. Среди гула голосов спорящих отчетливо прозвучали слова Эренфрида Кумпфа.

- Только заклинаю вас, друзья мои, никакого насилия! - призывал он, воздевая руки к потолку.

Мейстер Килиан резко и отрывисто рассмеялся, но почетный бургомистр, не обращая на него внимания, продолжал:

- При нынешнем положении дел, я твердо убежден, никакого насилия и не потребуется. Достаточно будет одного морального воздействия, и магистрат уступит.

Симон Нейфер медленно обвел собравшихся умным взглядом карих глаз, слегка пожал плечами и, повернувшись, спустился вниз, где его ждали жена и сестра вместе с Каспаром. Кундлихер, почтенный торговец скобяным товаром, вздохнул с облегчением.

В тяжелом раздумье вышел Макс Эбергард из дома стригальщика. Он полагал, что если доведенный до отчаяния народ с таким пламенным воодушевлением бросается в объятья новой веры, то причина тому - разложение старого мира, упадок нравов, вырождение старой религии, беспощадная эксплуатация бедняков. В новой вере бедный люд видел свою опору, которая поможет ему выпрямить спину. Теперь Макс увидел пропасть, отделявшую сторонников религиозной реформы от тех, кто одновременно добивался и политических преобразований. Лишь благодаря вмешательству почетного бургомистра удалось предотвратить открытый разрыв. Но если этот раскол произойдет, не приведет ли оп к окончательной гибели их дела, которое может победить лишь при теснейшем единении всех?

Когда, вернувшись домой, Макс поднимался к себе, его окликнул отец, появившийся на пороге своего кабинета. Отец и сын уже давно разговаривали друг с другом лишь в случаях крайней необходимости. Рабочая комната Конрада Эбергарда была обставлена очень просто, являя собой полную противоположность кабинету первого бургомистра. Старик зашагал взад и вперед по комнате, а Макс остановился в молчаливом ожидании; он слишком хорошо знал отца, чтобы не понять по его застывшему лицу, что тот старается овладеть собой и не замедлит открыть причину своего волнения. Наконец господин Конрад, резко повернувшись, сделал несколько шагов по направлению к сыну и спросил:

- Ты был на похоронах этого подмастерья? - Голос его звучал хрипло, и он откашлялся.

Макс утвердительно кивнул головой.

- Знаешь ли, что, в сущности, ты - виновник его смерти?

- Я, отец? - воскликнул Макс, вне себя от изумления.

- Да, ты, - продолжал старик, отчеканивая каждый слог. - Если б ты не отказался от руки моей подопечной, юнкер фон Розенберг никогда бы не отважился на свою безумную выходку по отношению к невесте моего сына. Мы избежали бы кровопролития и всех прискорбнейших последствий: и возбуждения умов, и возмутительной надгробной речи Карлштадта, и бесчинств черни.

Обвинения были слишком нелепы, чтоб их опровергать. Макс продолжал молчать.

- Почему ты пренебрег ею? - спросил Эбергард-старший и снова зашагал по комнате. - Ведь это просто смешно!

- Мне казалось, отец, что с этим вопросом мы уже покончили? - спокойно заметил Макс.

- Нисколько! Еще не поздно исправить твою ошибку. - И так как сын продолжал молчать, он добавил: - Ты не хочешь? Ну хорошо, я скажу тебе, почему ты не хочешь.