Страница 46 из 132
Такое достижение грех не отметить! Я заказал еще кофе. Все прекрасно! Работой я обеспечен, деньги текут рекой. Мы с Санилом успели вчерне прикинуть, как провернуть сбор компромата. Одно из сложнейших расследований, какие только приключались в моей практике, кажется, тьфу-тьфу-тьфу, обещало окончиться если и не благополучно, то лучше, чем я ожидал. Сын мой, похоже, все-таки станет летателем. Правда, насчет этого меня все еще терзали противоречивые чувства, но я хотя бы знал: делаю для будущего Томаса все, что могу. И в довершение радужной картины — кажется, мне удалось разжать мертвую хватку бывшей супруги. Да, и, если повезет, денька через два Таджа восстановят и вернут.
Но, просматривая заметки и заготовки по новому заказу Санила, я почуял: что-то тут нечисто. Компромат состоял из документов, касавшихся некоего малозначительного лица, одного из оппозиционеров, члена парламента и одновременно прихожанина Церкви Святых Серафимов. А в прошлый наш разговор Санил упомянул, что этот тип еще и летатель. Так-так, похоже, еще немного, и я стану настоящим спецом по летательским вопросам. Какие-нибудь несколько дней назад я не смыслил в их жизни ни аза и не желал ничего о них знать, а теперь, куда ни ткни, летательство постоянно поглощает мое внимание что в частной жизни, что по работе. Интересно все складывается, одно к одному.
Ладно, будем действовать по порядку. Я с наслаждением допил крепчайший кофе, расплатился по счету — цены здесь были грабительские, но черт с ними! И двинулся на встречу с доктором Руоконен. Снова к летателю и насчет летательства.
Наверное, дом на дереве, куда я взобрался, был самым большим в истории человечества: его выстроили вокруг ствола толстенного дуба во всю ширь раскидистых ветвей. Дуб стоял между двумя деловыми центрами в продолговатом зеленом сквере под названием «Парк “Альбатрос”». Дом был облицован каким-то невиданным материалом — снаружи он отражал небо, облака и листву, вот почему я разглядел сооружение, только когда очутился прямо под ним, но иногда по нему пробегала рябь, словно по воде — будто он вот-вот растворится в воздухе. Изнутри дом оказался прозрачным. Дожидаясь приема у доктора Руоконен, я сначала глядел наружу, сквозь ветви, но потом отвлекся на огромный экран системы «Стрекоза» на внутренней стене, где по кругу гоняли ролик со зрелищными сценами полета птиц и летателей на фоне подсвеченных закатом туч, пенных водопадов и ночных небоскребов с россыпями огней. По верху экрана бежал девиз: «Aquila non captat muscas».
Моей школьной латыни хватило, чтобы продвинуться не дальше слова «aquila» — «орел», — и тут появилась доктор Руоконен, жилистая женщина лет сорока пяти с крыльями цвета полированного олова, и пригласила меня к себе в кабинет. На лоб ей падала челка того же металлического оттенка, что и крылья; резко выдавались высокие скулы. Одета доктор Руоконен была в дорогую на вид серую шелковую майку и темно-серые брюки. Наряд был облегающий, майка подчеркивала красоту мускулистых рук.
Мы деловито обменялись верительными грамотами; меня несколько удивило, что когда доктор Руоконен взглянула на мою инфокарту, на лице ее не мелькнуло ни тени узнавания. Век живи, век учись. Я и думать не думал, что так огорчусь, когда мне встретится человек, ничего не знающий про дело клуба «Харон».
Выходившие на улицу стены кабинета доктора Руоконен были прозрачные, и с моего места было видно далеко-далеко — в одну сторону до самой Пальмовой площади, в другую — до здания парламента, проглядывавшего в конце бетонных ущелий улиц. Ветер шелестел листвой и раскачивал дубовые ветви. Да уж, клаустрофобия тут никакому летателю не грозит. И когда я смотрел из глубин огромной кроны, сквозь зеленые листья, то словно парил, возносился к небу пушистым облачком. По всему телу прокатилась волна восторга — будто прибрежный прибой. Практически религиозный экстаз. Господи, подумал я, а ведь это — вот это! — всего лишь бледная тень того, что творится с ними в полете…
Руоконен села за стол на какое-то странное приспособление — колонку из тугой пружины с изгибом посередине, так что получалось плоское сиденье; должно быть, особая конструкция кресла специально для летателей. Колонка доходила Руоконен до плеч, но ни спинки, ни подлокотников не было, чтобы ничего не мешало крыльям, раскинутым у доктора за спиной и доходившим до пола.
— Как будто между нами и небом нет преград, — заметил я, жестом указав на вид за стенами.
— Да. В мои обязанности, мистер Фоулер, входит и демонстрация некоторых возможностей, которые дают крылья. — Руоконен слегка откинулась на пружинистую колонку-спинку кресла. — Что значит быть летателем? Очень многое. Однако чего это точно не значит — что можно жить как раньше, только с крыльями за спиной. Так что мой кабинет не просто отражает мое видение мира и стиль работы, но и показывает, как видят мир те, в чью жизнь вошел полет.
— Ясно, — кивнул я. — У вас весьма солидные рекомендации.
Руоконен наклонила аккуратную головку.
— Чем могу помочь?
— Мне нужно больше узнать о полете, — начал я. — Моя жена — моя бывшая жена — хочет, чтобы наш сын прошел процедуры превращения. Я не могу дать согласие, пока не выясню, что это предполагает.
Руоконен вытянула ноги под столом, скрестив их у щиколоток, и взяла со стола ручку. Постучала ручкой по ладони — и платсмасса засияла небесно-голубым светом, а по всей длине корпуса проступила надпись «Альбатрос» с логотипом: точно такой же я видел на здании, где работает Елисеев. Крылья зашуршали по полу.
— Разумное решение, — проговорила доктор Руоконен. — Беда в том, что все нужные сведения я вам, конечно, предоставлю, но не уверена, что они помогут вам принять решение. Ведь в конечном итоге это дело чувства, а не разума. Однако вы совершенно правы, что хотите все знать. Итак, в чем состоят процедуры? — Она выпрямилась и устремила на меня пронзительный взгляд. — Вы должны понять, что они очень сложны и разносторонни.
Руоконен положила сияющую ручку обратно на стол.
— Чтобы человеческое существо обрело способность летать, нужны радикальные перемены. Куда серьезнее, чем представляется со стороны. Большинство из них вполне зримы. Самое очевидное — это, само собой, крылья, однако без необходимого вмешательства они не более чем модный наряд. Чтобы понять, зачем нужны столь радикальные перемены, придется немного разбираться в физике полета. Воздух, мистер Фоулер, — это не просто среда, обеспечивающая полет. Он, если можно так выразиться, беспощадная стихия. — Она скривила губы в мрачноватую усмешку. Мне стало ясно, что доктор Руоконен очень гордится своим изящным определением и постоянно его повторяет.
— Когда человеку впервые приживили крылья, они служили исключительно эстетическим целям, — продолжала доктор Руоконен. — Смотреть на них было приятно, но летать они не могли. Эти крылья были гораздо меньше, чем нынешние. Поначалу мы даже не пытались произвести модификации, необходимые для полета. Дело в том, что большинство было убеждено, будто животное размером с человека летать не способно. С аэродинамикой не поспоришь. Необходимая подъемная сила попросту… — Она приподняла плечи, словно медленно-медленно пожимала ими, и развела руками: мол, необходимые затраты и словами не опишешь.
— Представим это таким образом, — заговорила она снова. — Самая крупная из ныне живущих летающих птиц весит самое большее десять-пятнадцать килограммов — всего-навсего. И это редкость, в основном птицы гораздо мельче. Большинство летающих видов птиц, существующих в наши дни, весит от десяти до ста граммов — подчеркиваю, граммов, а не килограммов. Следовательно, мы имеем дело с фактором веса примерно в пять-десять раз больше, чем оказалось по силу представителям биологического класса «Aves» — «Птицы», — а класс «Aves», полагаю, демонстрирует наибольшие успехи в истории жизни на Земле.
Руоконен поглядела на свою инфокарту, после чего уставилась куда-то мне за плечо.
— Однако если рассмотреть ископаемый класс птерозавров, мы обнаружим летателей весьма солидных габаритов. Самый большой — кетцалькоатль — по оценкам ученых, достигал веса в двести пятьдесят килограммов. Есть все основания полагать, что летал он отменно, хотя в основном парил; очевидно, в принципе такое возможно.