Страница 11 из 132
Вопросы вызывала не моральность искусственного зачатия самого по себе, а то, что последовало дальше. Время шло, и скальпель хирурга и лекарства играли все большую роль в жизни общества. Все сильнее стиралась грань между медицинским вмешательством, призванным излечить — и тем, которое улучшало внешность, продлевало молодость, даровало новые способности. А потом эта грань и вовсе исчезла. Открылись новые горизонты: так, поистине безграничные возможности давали наши собственные стволовые клетки — из них можно было получать новые ткани и органы. Кто в наши дни оставался таким, каким создала его природа, и не устраивал себе хоть какие-нибудь усовершенствования? Разве что фанатики из экстремистского движения «Корни». Они яростно выступали против любых манипуляций с генетикой, настаивали на том, что Господь создал человека совершенным. А если у тебя какие-то отклонения, значит, сам виноват, нарушил Божью волю. Если хромой с рождения — хромай, если выпадают волосы — ходи лысый, и нечего увиливать от заслуженного наказания, заявляли они
Разумеется, все эти достижения прогресса стоили немалых денег, и теперь счастливых обладателей лучшей пищи, образования, работы и медицинского обслуживания отделяла от тех, у кого всего этого не было, настоящая пропасть. А ведь разница между ними и раньше была очень заметна. Возможности медицинских процедур стремительно возрастали, за деньги можно было изменить в себе очень многое, и классовые различия обретали плоть и кровь, воплощались в клетках и генах. Когда-то мои родители, отдав меня учиться в школу св. Иво, верили, что классовые преграды преодолимы. Но тогда они еще не стали пропастью.
И вот на краю этой пропасти я повстречал Чешира с его невероятными крыльями. Хотя мы с ним и однокашники, разница между нами теперь столь велика, что еще немного — и мы уже будем представителями разных биологических видов. К тому времени, как общество заметило перемены, пропасть успела разверзнуться вовсю. И кто-то остался балансировать на краю, а кто-то ринулся в нее очертя голову.
Но кто же мы, оставшиеся, те, кто не принадлежит к летателям? Нас называют «пять О»: отсталые, одержимые религией, обедневшие, ограниченные по возрасту и окраинные. Иными словами, летать не может тот, кто слишком беден, стар или слаб здоровьем. Но за этим презрительным определением таится кое-что еще: мы, бескрылые, пока что составляем большинство. Слишком старым для превращения в летателя считается любой, кто старше двадцати пяти лет, а слишком бедным оказывается вообще кто угодно, особенно обитатели Окраин, то есть любой местности за чертой Города. Слишком слаб любой, кто многовато весит или недостаточно развит интеллектуально или страдает чем-то еще — словом, любой, кто не выдержит медицинских процедур и безжалостных тренировок, которые нужны, чтобы взлететь в небо и удержаться на крыле, а не рухнуть вниз с воплем. Поверьте мне, в мире летателей о равных возможностях говорить бессмысленно, их там просто нет.
Все меньше оставалось подобных мне — способных понять религиозную подоплеку яростных протестов, направленных против генетических фокусов с зародышами. Я отчасти сочувствую тем, кто против, но где провести грань допустимого? Ведь едва ли каждый говорит, что он за генетические изменения, которые еще на стадии эмбриона предохранят ребенка от болезней. Кто не пожелает своим детям лучшего?
До сего дня мне в голову не приходило тревожиться о генетических модификациях, которые требуются, чтобы сделать ребенка летателем, — я попросту не мог их себе позволить, ведь они баснословно дороги. Но, если я выполню заказ Чешира, то гонорар получу солидный и смогу оплатить часть процедур для Тома, а уж Лили с Ричардом пусть поднатужатся и раскошелятся на остальное. Без моего согласия они Тома не модифицируют. Однако принимать решение я не хотел.
Но что скажет мне Томас, когда вырастет? Обвинит, что я лишил его заветной мечты, потому что был слишком ограничен и не сумел принять новый мир? Мой отец в свое время повел себя вовсе не эгоистом; живо вижу, как он приезжает забрать меня после очередных спортивных состязаний в школе, вижу, как на лицо его набегает тень. Он с болью понимает, что в своем готовом, а не сшитом у портного костюме, со своим недорогим автомобилем и средненьким жалованьем управляющего — со всем этим он для остальных родителей такой же невидимка, как я — для их сыновей. Нас не замечают. Все произошло у меня на глазах. Отец осознал, как заблуждался на свой счет: он-то считал себя достойным представителем среднего класса, думал, что не хуже других, и вот дернуло же его сунуться в высшее общество, где его ни в грош не ставили и высокомерно глядели сквозь него. И вот отец смирился с пренебрежением других родителей, смирился ради меня, потому что надеялся, — я выйду в люди, поднимусь в те слои общества, которые ему — и он это понимал, — недоступны. А хитрая Лили знает все мои слабые точки и давит на них. Она твердит: «Нашему сыну откроется блестящее будущее, он будет вхож в мир, куда тебе никогда не проникнуть». И она права, я это признаю. Только вот… неужели для этого я должен так рано потерять Тома?
Когда Тадж занял свое обычное место на подъездной дорожке у «Вентуры», было почти пять. Рэй уже отправился на ночлег (знать бы, где он ночует). Я проголодался, но Тадж опять завел свою шарманку: мол, к нему у дома Чеширов лезли чужие, его пытались взломать или что похуже, — и я решил сначала учинить ему полный осмотр, включая и электронную проверку.
— Вот и все, — сказал я, поднимаясь на ноги. Спину было не разогнуть, колени ныли. — Выдохните, пациент, причин для тревоги нет. — Я вытер испачканные руки о тряпку. — Успокоился?
Тадж молчал. Автомобили дуться не умеют, но у этого получалось. Богатая индивидуальность, за что и деньги плачены.
— Спокойной ночи. Не скучай, не тускней, дуди веселей.
Умирая от голода, я на скору руку соорудил бутерброд с сыром. Обычно я покупал что-нибудь на обед у уличных торговцев, но сейчас мне не терпелось поскорее взяться за работу. Меня точил страх, что любые усилия окажутся напрасны, что я опоздал. Или что мы опоздали — и поздно было еще до звонка Чешира. Надо поставить себе какой-то срок, после которого я надавлю на Чешира, чтобы обратился в полицию. Пусть будет сорок восемь часов. За двое суток я разберусь в ситуации и хоть что-то выясню. Итак, срок до вторника.
Куда могли подеваться Пери и Хьюго? Где они могут быть? Если Пери спряталась в Городе или, того хуже, на Окраинах, — искать ее что иголку в стогу сена, безнадежно. Единственный проблеск надежды — понять мотивы Пери: почему она сбежала и куда могла отправиться. Искать ее, прочесывая Город наобум, — затея бессмысленная, и к тому же потеря драгоценного времени. Ничего, кроме отчаяния, такими поисками не добьешься.
Разобраться в мотивах Пери мудрено: ведь Чешир и Авис подсунули мне два совершенно разных образа девушки. Авис утверждала, что Пери неуравновешенная и чуть ли не душевнобольная. Бешеная, нет, дикая, кажется, так выразилась Авис. А Чешир намекнул, что Пери была от него без ума и от этого все беды.
Я налил мисочку воды для Плюша и заулыбался, представив, в какой восторг придет завтра Том при виде карликового льва. Кстати, не забыть бы завтра с утра купить для Плюша корм.
До глубокой ночи я разыскивал любые сведения, касавшиеся Пери Альмонд. Найти удалось немногое, но сведения, предоставленные агентством «Ангелочки», подтвердились. Пери и вправду была родом из приморской деревушки Панданус, примерно в шести часах езды от Города. Пока что она не оставила никаких электронных следов, по крайней мере, в тех базах данных, куда мне был открыт доступ. С молодыми, особенно из глубинки, с Окраин, такое часто. Правда, я подметил кое-что странное: в Панданусе не было ни одного Альмонда. Неужели у Пери не было там родственников? С кем же она жила? Откуда она родом? Может, ее семья живет где-то в другом месте?
Плюш вспрыгнул мне на колени. Я спихнул его. Маленький лев припал к полу, нацелился, повиляв задом, и запрыгнул обратно. «Ты гонишься за мною, как лев, и снова нападаешь на меня и чудным являешься во мне»*. /(Иов 10:16)/. Что ж, пусть сидит. Придерживая упрямца одной рукой, я включил запись с камеры слежения в доме Чешира. Они с Авис соблаговолили выдать лишь фрагмент продолжительностью в полтора часа; явно считали, что этого с меня довольно, а прочее мне видеть незачем. Минуту-другую я созерцал неподвижное изображение скального уступа, который начинался сразу за дверью их дома, потом пустил ускоренную перемотку. Теперь на экране быстро сменялись облака, но и только. Так я промотал почти час записи, когда дверь на экране вдруг отворилась и на пороге дома возникла юная девушка, почти девочка, с пристегнутым к груди младенцем. Я поспешно переключил запись на обычную скорость. Младенец уткнулся носом в грудь няни и лица было не разглядеть. Но главное — за спиной у Пери распростерлись крылья.