Страница 23 из 46
«Да будь я слепым, я мог бы пройти, совсем один, от мыса Малабата до гротов Геркулеса», — ответил я. И Сауд мне сказал:
«Тогда ты немедленно отведешь меня в то место, которое называется Сиди-Касем».
«Но Сиди-Касем очень далеко, — возразил я, — мы доберемся туда только к вечеру».
«Именно это мне и нужно», — сказал Сауд.
И тут только я вспомнил об ослике, который ждал меня в лечебнице доктора Эванса. Я слишком надолго покинул его. Мучимый двумя страстными желаниями, я не знал, как поступить, и, пока я раздумывал, Сауд решил, что я боюсь усталости. «Будь спокоен, — сказал он, — мне не составит труда взять на руки тебя и два твоих горба в придачу».
От этих слов волны горячего стыда ударили мне в лицо и в ноги, — но что я мог ответить Сауду? Мог ли я признаться такому человеку, как он, — охотнику, воину, — что я колебался, отправиться ли мне вместе с ним, моим другом, или же идти ухаживать за осликом? Это значило раз и навсегда вызвать в нем презрение, отвращение к себе. В эту минуту меня охватило какое-то недоброе чувство и к доктору Эвансу, и к его лечебнице, и к самому себе — за мою жалость и глупость, и даже к белому ослику. И я в ярости вскричал: «Иди за мной, о Сауд, если ты готов пуститься в путь!»
Простите меня, друзья мои, за нескромность, но правда есть правда: я — хороший бегун, и среди уличных мальчишек мне, пожалуй, нет равных. Но в том не моя заслуга. Когда я был маленьким слабым несмышленышем, все глумились над моим уродством. В бегстве подчас только и было мое спасение. Со временем ноги у меня стали быстрыми, а дыхание — глубоким.
Итак, я устремился за город, в сторону заходящего солнца, уверенный, что обгоню Сауда, ведь взрослые сильные люди, если их ничто не подгоняет, обычно ходят медленнее, нежели мальчишки моего возраста. Но Сауд совсем не походил на тех людей в Танжере и его окрестностях, которых я знал. Он не торчал день-деньской на базаре или в торговых рядах за прилавком, не работал в поле, согнувшись в три погибели. В несколько прыжков он догнал меня. Я еще надеялся превзойти его выносливостью. Но и тут скоро убедился в тщетности моих стараний. Сауд ни на шаг от меня не отставал, и это не стоило ему ни малейших усилий. Поступь его была мягкой, легкой и стремительной, дышалось ему тоже легко. Ветер откидывал назад его длинные волосы, и голова его на тонкой крепкой шее, которую он, как всегда, держал прямо, напоминала шпиль минарета. Если б он захотел, он мог бы идти так быстро, что мне не хватало бы сил поспевать за ним. Но он и не думал ранить мое самолюбие, и потому без тени насмешки спросил меня как равного: «Что это мы так торопимся, Башир? Ты бегаешь прямо как наши мальчишки. С такой скоростью мы будем на месте до наступления темноты, а мне это не годится».
Тогда мы пошли рядом, спокойным шагом, ощущая босыми ногами то мягкую пыль дорог, то ласковую зелень тропинок.
О друзья мои, до чего же здорово — идти и идти с таким вот спутником, когда ничто не отягощает твою голову, кроме мыслей о дружбе и свободе! Мы переходили ручьи, оставляли позади себя дуары, леса, возделанные поля. Все вокруг сверкало под лучами полуденного солнца. Сердце мое переполняла радость, но у Сауда было совсем иное настроение. «Эта земля слишком мягка и податлива, — говорил он. — Она изнеживает тех, кто на ней живет. Взгляни на них, Башир… Веришь ли ты, что эти люди способны взяться за оружие? А свободу нужно завоевывать с оружием в руках».
Так двигались мы в сторону океана, туда, где садится солнце. И чем более дикой и пустынной становилась местность, тем больше она нравилась Сауду. Когда мы наконец поднялись на вершину высокого песчаного холма и нашим взорам открылся отлогий берег Сиди-Касем, Сауд издал долгий пронзительный крик, похожий на молитву.
И действительно, то, что в эту минуту предстало нашим глазам, как нельзя лучше раскрывало перед человеком величие творца. Мы очутились на обширной, овеваемой ветром дюне, на которой кое-где росли дикие оливковые рощи. Перед нами на необозримом просторе тоже лежали дюны, совершенно голые и пустынные, постепенно становящиеся все ниже и заканчивающиеся широкой полосой пляжа, — а там уже начинался великий, уходящий в небо океан. И на всем этом пространстве не было видно ни человека, ни зверя, ни жилища. Лишь справа от нас, в гуще оливковых деревьев, находилась гробница отшельника Сиди Касема, а чуть поодаль стоял домик ее хранителя. Солнце своим краем уже коснулось поверхности воды, и белый купол мечети окрасился в розовые тона. И я думал о том, друзья мои, что изо дня в день, из года в год перед усыпальницей святого великое солнце погружается в великий океан.
Но Сауда занимали другие мысли. «Еще слишком светло, — сказал он мне. — Я должен дождаться ночи».
Мы растянулись на песчаном гребне, прильнув головами к стволам деревьев. И Сауд рассказал мне о безводных, безжизненных песках, что простираются от Агадира до Рио-де-Оро: он пересек их, идя вдоль великого океана. А я поведал ему о празднике Сиди Касема — о чем он, пришелец издалека, не знал и что вам, друзья мои, всем хорошо известно. Я рассказал ему, что каждый год во время праздника бесплодные женщины, сняв покрывала, проводят три дня и три ночи одни, без мужей, у могилы святого и купаются в море при свете луны, обнаженные, с распущенными волосами, а мужчины в это время стоят лагерем неподалеку, чтоб видеть их и слышать, как они кричат, словно безумные, и что там царит всеобщее ликование, и, как утверждают, многие из этих женщин потом рожают своим мужьям детей.
В этом месте рассказ Башира вновь был прерван — на сей раз одними женщинами. Но не к рассказчику обращались они. Все женщины разом вдруг принялись взволнованно перешептываться, переговариваться, смеяться, вздыхать и издавать радостные крики. Их, казалось, вмиг объединила какая-то особенная, очень важная, общая для всех забота. Мужчины в это время хмурили брови и дергали себя за бороды. Но традиция Сиди Касема — древняя, а сам святой — всеми почитаемый. И мужчинам ничего не оставалось кроме как молчать.
Наконец женские голоса стихли, и у Башира появилась возможность продолжить:
— Когда наступила глубокая ночь, Сауд встал и направился в сторону гробницы, и я подумал, что он хочет войти внутрь, дабы обратиться к святому с молитвой. Но он этого не сделал, а, миновав гробницу, пошел к стоявшему по соседству домику, в котором жил хранитель. Дверь отворилась, и на пороге появился человек с фонарем в руках. На нем была чистая белая гандура[11] и на голове зеленая чалма, какую носят паломники, побывавшие в Мекке, но намотанная так, как принято в секте даркава.
— Погоди-ка! — воскликнул Селим, продавец амулетов, позвякивая своим товаром, нанизанным на конец шеста. — Погоди! Не тот ли это шейх, который потом…
— Ты сам погоди, — живо прервал его Башир. — Всему свое время и место. Тогда я еще ничего не знал об этом человеке, но он внушал мне глубокое почтение, поскольку Сауд, который ни перед кем не гнул спину, низко склонился перед ним и поцеловал полу его гандуры.
И Башир продолжил свой рассказ:
— Человек в зеленой чалме посветил на меня фонарем, и Сауд сказал: «Этот мальчик — мой провожатый. Он смекалистый и надежный».
Тогда шейх даркава обратился ко мне. «Мир тебе и благоденствие, — сказал он. И добавил: — Придет день, и ты послужишь делу освобождения правоверных. Но сегодня вечером ты будешь ждать Сауда возле усыпальницы Сиди Касема, размышляя о жизни этого великого святого».
Сауд вошел в дом, и дверь за ними обоими закрылась.
Вначале я последовал совету шейха. Но ум мой слаб и мало образован. О Сиди Касеме я знаю только, что он был сыном правителя и что, оставив все, он удалился в этот пустынный край. Сведений этих явно недостаточно, чтобы долго думать о нем.
Взошла луна, и все вокруг преобразилось. Я спустился на берег и принялся резвиться в волнах и на песке. Потом я вновь взобрался на вершину дюны и уселся среди диких олив. Я стал мечтать и даже сегодня не мог бы сказать с уверенностью, видел ли я сны или же грезил наяву. Я воображал себя товарищем и неизменным спутником Сауда. Это было словно чудо, и мне сделалось так хорошо от этих мечтаний, что я очнулся, только когда солнце стояло уже довольно высоко.
11
Гандура — длинная рубаха без рукавов из легкой ткани, иногда надеваемая под бурнус.