Магнатъ

— Доброго здоровьичка, Савватей Елпифидорович!

— И тебе не хворать. Никанор, гхм, Александрыч.

Выразительно покосившись на Марысю, едва заметно пожавшую плечами в ответ, хозяин дома страдальчески вздохнул и пригласил гостя к столу — отведать, чего бог послал. Вечеряли в полной тишине и даже с каким–то официозом, что тоже сказалось не в лучшую сторону на и так далеко не радужном настроении главы семьи. И только после того, как глубокие тарелки опустели и чай был выпит, а значит положенное вежество было полностью соблюдено, бывший житель села Опалихино прямо спросил старосту соседнего села — какого!.. Гм, хорошего ему понадобилось от второй гильдии купца Вожина?!..

— Ты уж не серчай, Савватей Елпифидорыч, коли что не так. Я ведь не сам до тебя подался, меня все наше опчество послало.

— Послало, говоришь…

Бережно неся свой заметно округлившися животик, Марыся подошла и положила руку на плечо мужа — пока тот тоже не послал гостя, далеко и надолго.

— Ну давай, говори свое дело.

— Все знают, Савватей Елпифидорыч, что хозяин ты справный, и справедливый. Цену за хлебушек не опускаешь, на беде человеческой не наживаешься…

Дальнейшую речь, со славословиями в свой же адрес хозяин слушать не стал, оборвав главу соседского села резким взмахом руки — тем более, что основную мысль он и так уже понял.

— А эти твои знающие не говорят, случаем, что я напрямую зерно покупаю только у опалихинцев?

— Говорят.

— Или может они не знают, что начни я брать зерно в других селах да деревеньках, на меня разом все зерноторговцы Вологодчины ополчатся?

— Савватей.

Гость запнулся и пару мгновений мучительно подбирал слова.

— Ты ж нам не чужой. Сам знаешь, каким потом хлебушек полит, какими слезами. И про то, каков неурожай нынешний, тоже знаешь. А эти христопродавцы сговорились, и одну цену покупную держат — что в Грязовце, что в Вологде. Продать им зерно за бесценок, так только на подати и хватит. Не платить подати, враз становые пожалуют, хозяйства разорят… Ну войди ты в наше положение, поимей жалость!

— Меня бы кто пожалел.

Супруга незаметно прижалась животиком к мужниной спине, и это кардинальным образом изменило еще не прозвучавший ответ.

— Покупать у вас ничего не буду. И другим, этим твоим «знающим» людям, так и передай, чтобы даже не думали ходить с этим до меня. А вот у своих, у опалихинских, куплю все, сколько бы ни было. К примеру, у дядьки моего Осипа Дмитрича. Или другого дядьки, Егора Дмитрича. Но!

Вологодский купец сжал кулак и со значением посмотрел на просителя:

— Если только пойдет по деревням поголос о таких моих делах, то более ничего ни у кого брать не буду, да и вообще крепко осерчаю. На всех!.. Хорошо ли ты меня понял, Никанор? Правильно?

Просветлевший староста тут же засобирался, не забыв напоследок отвесить благодарственный поясной поклон:

— Спаси тя бог, Севватей Елпифидорович, век твою доброту помнить будем.

Проводив гостя, по возвращении хозяин увидел белый конвертик письма в руках у любимой жены:

— Никак, от Ульянки весточка?

Остатки плохого настроения окончательно развеялись:

— Та–ак, почитаем… Угум. Ну да, я так и думал!.. Вот и славно, вот и хорошо!

Отложив одинокую страничку, плотно исписанную крупным округлым почерком, Савва горделиво огладил усы и потянулся рукой к жене.

Шлеп!

Легкой плюшкой перенаправив мужнину длань с ягодиц на поясницу, Марыся захотела подробностей.

— Ну что. Жива, здорова, да. Благодетель наш записал ее в младший класс…

Любящий отец быстро скосил глаза на письмо:

— Московского Александровского института, учение начнется в сентябре. В классе вместе с ней будет девятнадцать учениц, жить станут при институте неотлучно, на полном обеспечении, дочке пока все нравится. Еще приветы передает, спрашивает, когда ей братика ждать.

— Или сестричку!

Муж согласно кивнул, пробурчав в усы, что он бы и от обеих сразу не отказался. Прижался щекой к животу, довольно прикрыл глаза — и тут же получил очередной шлепок по шаловливой ладони. В руку ему вернули отложенное письмо, и требовательно посмотрели.

— Вот найму тебе учителку, чтобы научила самой читать!

Взгляд благоверной стал откровенно грозным. И что самое страшное, она перестала ласково ворошить его волосы, растрепывая прилизанную укладку на голове.

— Ладно, ладно. Гхм. Дорогие матушка и батюшка, низкий поклон вам от дочери вашей Улияны…

Глава 3

Балтийская погода никогда не отличалась особым постоянством и приветливостью, а ближе к осени и вовсе обиделась на людей, заплакав длинными, тягучими нитями частого дождя. Хмурилось небо, отражаясь в частых лужах свинцовой тяжестью туч, гулял по мокрым верхушкам деревьев беззаботный ветер, сбивая время от времени с зазевавшегося прохожего шляпу или выворачивая из рук зонт. Нахохлились воробьи и голуби под крышами, пережидая затянувшееся ненастье. А коты и кошки, развалившиеся в безопасном тепле на сухих подоконниках, насмешливо щурились, наблюдая за тем, как редкие фигурки людей медленно и с большой опаской передвигаются по вездесущей грязи. Уныние и скука воцарились во всем Сестрорецке, замерла прежде бойкая жизнь курортного города… Впрочем, кое–где затянувшегося до неприличия дождя почти и не заметили. Вернее, заметили, но внимания на это обратили пренебрежительно мало — все так же днем и ночью сновали по дороге от поселка до фабрики мастеровые, дымили трубами и светились широченными окнами цеха, и суетились наподобие муравьев грузчики, разгружающие очередной вагон. Бегала по улицам поселка ребятня, которой нипочем были и дождь, и зной, и даже морозная вьюга (играть не мешают, и ладно), месили размякшую глину полигона экспедиторы и охранители начальственных тел, в очередной раз отрабатывая и шлифуя — одни нападение, другие защиту. Работал и их командир, позволивший себе одну–единственную поблажку: принимать посетителей не в кабинете управы, а у себя дома. Тем более, что даже эта его, гм, слабость, все равно пошла на пользу делу — гости дорогие не теснились в духоте приемной управы, а с комфортом устраивались в глубоких креслах, расставленных по большой дуге вокруг камина, и коротали время, наблюдая за извечной игрой живого огня. И даже те, кто уже был в хозяйском кабинете, не торопились покинуть уютную гостиную, непринужденно общаясь с теми, кто только ждал своей очереди — хорошим знакомым всегда найдется о чем переговорить.

— Вениамин Ильич, мне нужно больше инструментальщиков! Производство непрерывно возрастает, и я…

— Помилуй бог, да где же я их вам возьму, Иммануил Викторович? К столичным заводам теперь и на пушечный выстрел не подойти — тем более что вы сами же и переманили оттуда всех, кого только можно было.

— А волонтеры из Чехии?! Не далее как на прошлой неделе в Кыштым уехал целый десяток отличных специалистов. Они нужнее здесь, у меня!

Лунев пожал плечами и парировал:

— В основном вербуются обычные мастеровые. А этот ваш пресловутый десяток собирался почти три месяца. В конце концов, Иммануил Викторович, ну наберитесь же терпения, будет и на вашей улице праздник.

— Через полгода? Благодарю покорно, результат с меня требуют уже сейчас. Хм, а ведь вы лукавите, друг мой.

Юрист, уже давно шагнувший за рамки своей профессии, неподдельно удивился.

— Да–да, не отрицайте. Я регулярно списываюсь с Лазоревым — так вот, он в последнем письме поведал о том, как вы выполняете ЕГО заявки на специалистов. Понадобились ему шлифовщики — и уже через месяц он их получил. Шлифовщики! Коих может две дюжины на всю Австро–Венгрию и наберется. А вы мне каких–то там инструментальщиков найти не можете… Непорядок–с!

— Хм. Действительно. Вот только, к переезду семейства Ладислава Плишека из Брно в Ковров я никакого касательства не имел. И не имею!

— Как? Разве это не вы его уговорили?