Страница 79 из 101
Зимой на стол ставили изюм, разложив его по всей тарелке, словно для просушки. На закуску же подавали ломтик сыра, похожий скорее на стружку из-под рубанка, такой он был тоненький и прозрачный, — чтобы не отягощал мозги; испещренный глазками, он весь просвечивал насквозь; вы бы сказали, что это не сыр, а кружевной лоскуток. Затем пол-огурца, ломтик дыни, из маленьких, с головку новорожденного младенца. В постные дни — чечевичная похлебка, в точности как у Эзопа[146], а уж если хозяин разорялся на гороховый суп, то скажу смело, что самый опытный ныряльщик едва ли добыл бы из котла одну горошину после четырех погружений. А в отваре шафрану столько, что хоть чепчики в нем крась[147].
Каштанами нас угощали только в особый день, о великом посту; меду к ним не полагалось, потому что каштаны и без того сладкие, и давали их немного. Ведь что такое каштан? Дерево, и ничего больше.
Что уж говорить о рыбе: о костистых селедках с мясистым пореем, о копченых сардинах, которые мог переварить разве только луженый желудок, — по одной сардинке на едока, причем с головкой (это в постные дни, ибо в прочее время приходилось довольствоваться вдвое меньшей порцией). Не буду вспоминать про другие рыбные блюда; например, треску, от которой в кишках поднимался треск. А уж яичница-глазунья! Она ничем не уступала той, что я ел в незабвенной харчевне; дело в том, что яйца здесь покупались оптом, — так выходило дешевле, — и хранились в золе или в соли месяцев по шесть-семь.
Не успеют, бывало, благословить трапезу, как пора уже возносить благодарственные молитвы. Недаром рассказывают про одного студента, состоявшего на пансионе, что он однажды запоздал к обеду, прибежал запыхавшись и когда, изнемогая от жары, стал расстегивать ворот, собираясь приступить к трапезе, то услышал, что остальные уже благодарят. Тогда, хлопнув ладонью по столу, он сказал: «Постойте, сеньоры! Я пока не знаю, за что благодарить; пусть благодарят те, кто сыт».
По вечерам подавали мелко-мелко нарубленный салат, куда примешивалась и другая зелень, чтобы не пропало ни одно перышко моркови, репы или лука. Масла подливали мало, а уксус разводили водой. Латук разнимали на листочки, настригали немножко моркови, поливая ее рассолом из душицы. Изредка, по большей части летом, на закуску подавалась тушеная баранина. Для этого у пирожника покупали кости без мяса; так обходилось дешево, а получалось больше. Хоть нечего было пожевать, зато было что пососать. Мы ели хлеб и нюхали соус. На закуску, чтобы не раздразнивать понапрасну аппетита, подавали парочку диких маслин. Вино мы пили кислое, слабое, от которого во рту пахло пивом, если не чем-нибудь похуже.
А с каким усердием хозяйская жена или экономка оповещала нас обо всех постных днях, приходившихся на следующей неделе, чтобы мы не запросили второго завтрака! А как они соединяли в эти дни ужин с обедом — и по правде сказать, всего вместе не хватало, чтобы заморить червячка: каждая порция отвешивалась на точнейших весах, словно шафран, и тянула не больше четырех унций. Можно было подумать, что отмеривавший сию дозу казуист знал, что именно столько нам и необходимо. А мы-то даже не взмолились, чтоб он нас пощадил и приравнял бы нас ради школярских трудов и голодного житья к прочим страдальцам, добывающим в поте лица хлеб свой. Неужели он воображал, что этой скудной пищи достаточно для поддержания жизни? Всего было так мало, все было такое невкусное и несвежее, как подают в одних только студенческих пансионах. Живется таким студентам хуже, чем даже приютским детям, о которых известно, что желудки у них присохли к позвоночнику, и они больше озабочены насыщением тела, чем просвещением ума.
Содержатель нашего пансиона любил ссылаться на Марка Аврелия[148], который говорил, что-де много едят и мало читают только невежды, просвещенный же юноша отвращается от еды, дабы вполне предаться наукам. Упитанность хороша в свиньях и лошадях, но человек должен быть сухощав, ибо толстяки тупы, неповоротливы, непригодны к военному делу и вообще ко всем занятиям, требующим ловкости и быстроты.
Я с радостью признал бы его правоту, если бы он в свою очередь согласился со мной: кто ест мало и плохо, недолго протянет. Если я не доживу до конца обучения, к чему и начинать? Скажите, ради всего святого, где вы видели, чтобы голодного сокола выпускали на охоту? Кто и когда выходил со сворой некормленных легавых или борзых?
Мы оба правы, но во всем нужна мера. Нехорошо наедаться до отвала; однако не годится есть так мало, что едва таскаешь ноги, а ведь многих студентов постоянно мутило от голода.
Несмотря на все это, я избрал жизнь в пансионе; этот выход показался мне наименее плохим. Ведь я уже был не мальчишка и товарища должен был искать под стать себе. Но люди столь же несхожи характерами, как и лицами. Неровен час, такой попадется, что втянет меня в разгульную жизнь, таская в кабак, а не в школу.
Из двух зол надо выбирать меньшее. Я поступил на пансион с твердым решением отмахиваться от всех шуток и насмешек над тем, что такой взрослый балбес, обросший бородой не хуже женщины из Пеньяранды[149], затесался среди ребятишек. Но в пансионе оказалось еще несколько студентов моего возраста; бородачи и юнцы жили вперемешку, словно горох с бобами. Наконец-то я мог оставить все житейские заботы: не надо больше хлопотать об еде, думать, где бы пообедать или поужинать; я свободен и могу всецело предаться ученым занятиям. Больше всего я радовался тому, что обхожусь без кухарки, потому что прислуга в доме — что огонь в соломе: истребляет все без остатка.
Вот дошла очередь и до кухарок. Давно пора хорошенько перетряхнуть это сословие или хотя бы оттрепать их за косы. Я имею в виду тех, что берутся прислуживать студентам; и лихой же народ эти бабенки! Воруют проворно, работают с ленцой. В кладовых у них чисто, в комнатах грязь. Мне попадались и такие стряпухи, которые уворовывали не менее трети от всего, что вверялось их попечению; если нельзя было взять деньги, то они крали припасы, уголь, пряности, горох, — словом, все, что удавалось, и, набрав изрядный запас товаров, продавали их мне же: просили денег на закупки, а сами обходились тем, что накопили из моей снеди.
Если этим женщинам велят постирать, они крадут мыло, а одежду вашу расстилают на камнях на дне ручья и колотят по ней скалкой, так что от белья остается ровно половина. Мало того что обворовывают на мыле, еще и одежду рвут.
А на что ей столько денег и куда все это идет, тоже известно: на ее ненаглядного сожителя! Для него покупается самый свежий хлеб, для него снимаются пенки с вашей ольи, для него из кастрюли извлекается все самое вкусное и ароматное. Если он ненароком придет в гости, все ему подается свежее и горячее: душистый соус, мягкое мясо без костей, его облекают в ваши сорочки, стиранные мылом, — и все это за ваш счет.
Одним словом, это женщины вредные, упрямые и вороватые. Они ни в чем не уступят мальцу, который взялся носить за солдатом его котомку: мальчишка этот разом, — и совершенно незаметно, — съел у солдата полпирога, да еще ухитрился из восьми мараведи украсть двенадцать; а сделал он это так: снял с пирога верх и выел всю начинку, а когда хозяин послал его купить вина на восемь мараведи, он продал кувшин за четыре мараведи, а потом вернулся весь в слезах и сказал, что кувшин у него выпал из рук и разбился, а вино все вылилось.
Каждая четверть бараньей туши, купленная моей кухаркой, превращалась из четверти в одну пятую, причем неукоснительно исчезала почечная часть; она говорила, что лучший кусок, по обету, жертвовала святому Зоилу Блаженному[150], почему мне так ни разу и не удалось его отведать. Зато любезный ее сердцу студентик, как видно, не страдал от избытка благочестия и постов не соблюдал. Ему не было отказа ни в какой пище, от всего он получал изрядную долю, а подчас и все блюдо целиком. В таковых случаях она говорила: «Да ведь я мясо вот здесь положила, оно лежало вот на этом самом месте, вот тут; верно, кошка съела», — и всякий раз находила отговорки и предлоги, чтобы скрыть недостачу.
146
…чечевичная похлебка, в точности как у Эзопа… — В жизнеописании Эзопа, составленном византийцем Планудом (1260—1310), есть рассказ о том, как Эзоп по приказу своего господина философа Ксанфа «сварить похлебку из одной чечевицы» сварил ее из одного чечевичного зерна.
147
…хоть чепчики в нем крась. — Для того чтобы придать супу аппетитный вид, в него прибавляли шафран.
148
Марк Аврелий (121—180) — римский император, представитель стоической философии.
149
…не хуже женщины из Пеньяранды… — «Бородатая женщина» из Пеньяранды (городок в провинции Саламанка) — «чудо природы», вызывавшее изумление у современников Алемана.
150
…жертвовала святому Зоилу Блаженному… — Такого святого нет. Зоил (IV—III вв. до н. э.) — греческий оратор и литературный критик, известный своими нападками на Гомера. Его имя стало нарицательным для обозначения придирчивого и несправедливого критика. Невежественная кухарка принимает Зоила за святого и покровителя ее любимчика-студента.