Страница 30 из 34
И вот иду по тайге, а сзади метрах в тридцати следует Булька. И меня боится, и тайге не доверяет. Я встану — и Булька остановится. Зову — не идет, а даже наоборот: настораживается и потихоньку отступает назад.
Когда пришли к избушке, Булька села на лыжню и никуда. Я и дров натаскал, и обед сварил, и в распадок к лабазу смотался, а она все сидит. Я не выдержал и сам направился к Бульке, а она от меня. Тогда я возвратился, сошел с лыжни и, описав полукруг, зашел к Бульке с тыла. Булька кинулась от меня убегать и таким образом оказалась между мною и избушкой. Здесь я поймал ее за загривок и отправил под нары.
На второй день Булька легла в ногах на нарах. Днем я гонял по путикам, сражался с росомахами, а вечером возвращался в избушку, где меня ждала Булька. Когда я сидел возле печки и ремонтировал одежду или просто отдыхал, она подходила и внимательно смотрела прямо в лицо своими рачьими глазами.
Однажды меня от избушки отрезала наледь, и я остался ночевать на озерах. Там у меня тоже избушка. С рассветом возвратился. Булька меня встретила, визжит, прыгает. А вечером к нам Саша Фалькович заглянул. От него соболь вместе с капканом ушел, и Фалькович целый день за ним гонялся. Булька Фальковича таким лаем встретила — хозяйка, дальше некуда.
— Я к тебе за сеткой зашел, — говорит Саша. — Там лес в прошлом году заготавливали и навалили огромную кучу хвороста. Соболь там.
Сетки у меня не было, но мы решили попытать счастья.
— Собаку возьмем.
— Куда ей на кривых лапах? — смеется Саша. — Ну ладно, на безрыбье и рак — рыба.
Надели лыжи, позвали Бульку, а она от избушки не отходит. Тогда я ее в рюкзак сунул. К месту подошли уже в полной темноте. Выпустили Бульку, два костра по сторонам зажгли и принялись разбирать хворост. Работаем осторожно. Ветку-вторую выдернешь и прислушиваешься.
Еще и половину кучи не разобрали, Булька загавкала. Сидит под густой чозенией и лает. Фонариком присветили, а на ветке соболь. Саша его первым же выстрелом снял. Вот уж мы с Булькой носились! Не знали, как приласкать.
Когда я в поселок уходил, Булька уже без всякого сомнения от избушки ушла и всю дорогу впереди бежала. Я даже ругал ее за это, чего лыжню портит.
В тот день автобус не ходил, и мы все пятнадцать километров пешком топали. До водонасосной станции добрались, и весь поселок перед нами открылся. Заснеженный, нарядный. Булька вдруг остановилась и настороженно на меня посмотрела.
— Ты чего, трусишка? Никто тебя не тронет.
А Булька не идет. Я к ней, а она убегать. Откровенно говоря, мне не до этого было. Шутка сказать, сколько времени семьи не видел. Только на второе утро вспомнил о собаке. Кинулся к пекарне, к водонасосной, по поселку побегал — нигде нет…
К той избушке, где мы с Булькой жили, я попал только в конце февраля. Избушка глубоко в снег ушла, на крыше сугроб метровой толщины. Открываю дверь, она не открывается. Снег копнул, а там Булька! Лежит, положив голову на лапки, словно спит, а голова в сторону моей лыжни смотрит… Нет, не везет мне с собаками.
1 ноября
Ни на «Крестах», ни на Паничевских озерах задерживаться не стал. Загрузился продуктами, прихватил пару больших капканов и ударил к базовой избушке. По дороге дважды встречал лосей, видел следы лисы, горностая и зайца, воспользовавшихся моей лыжней.
Ночевал на базе и, проснувшись, прежде всего решил проверить капканы, поставленные за Лакландой. Там сразу же нашел наш старый след и почти у берега вынул из капкана неплохого горностайчика.
На гривке снял еще одного горностая, прометил лыжню затесами и возвратился на базу. Одному скучно. Приготовил есть — нет, не хочется. Начал было оттаивать горностаев, но потом передумал, побросал их в бочку и решил идти к землянке…
Тайный разгулялся страшными наледями. Местами и лиственницы во льду. Несколько раз влетал в воду, приходилось разводить костер, чтобы хоть немного обсушиться. Возле «Крейсера» и у первых скал наледь залила шалашики и украла капканы.
Не доходя до землянки, в том месте, где через скалы к Тайному спускалась росомаха, я потерял еще один шалашик.
Вышел на предполагаемое место, гребнул несколько раз лыжей и вижу: из льда кончик палки выглядывает. На краю палки срез. А рядом с палкой… два ушка. Соболь! Взял топор и принялся за работу. Лед крепкий, а рубить нужно с оглядкой. Уже лицо горит от града ледяных осколков.
Мне снова повезло. Между старым и новым льдом осталась сантиметровая полоска воды. Если б замерзла, спаяв весь лед в одну монолитную глыбу, тогда пришлось бы подрубать снизу. Как — не представляю. Вынимаю на поверхность тяжелую глыбу с соболем. В ней килограммов семьдесят. Обвязываю веревкой, взваливаю на плечи и несу к землянке. Там разжигаю печку и подвешиваю льдину к перекладине у самой трубы. Скоро льдина заслезилась, чуть обтаяла, и передо мною возникла удивительная картина. Так, наверное, восторгается фанатик-энтомолог, когда в его руки попадает кусочек янтаря с застывшим в нем диковинным комариком.
2 ноября
С ружьем, рассчитанным на промысел белки, подбираюсь к матерому медведю. Он где-то на террасе. Я заметил его, когда решил обследовать тайгу возле землянки. В километре от нее обнаружил останки лося. К лосю ходят росомаха, соболь и белки. Я решил поставить пару коттеджей.
Сходил туда безо всяких приключений, если не считать того случая, когда меня перехитрили куропатки. Получилось так: только прошел то место, где вчера вырубил из льда соболя, вдруг слышу, где-то куропатки кричат. А где — не пойму. Скалы эхом словно мячиком играют. Вдруг вижу — две темные птицы прямо на меня летят. По цвету они похожи на кедровок, а величиной с куропатку.
Это, наверное, мне кажется, думаю я. Оптический обман, так сказать. Солнце как раз в глаза бьет очень сильно, не приглядишься.
Рядом кусты. Присядь я за ними, птицы как раз на меня вышли бы. Но не буду же я на кедровок засаду делать. Птицы заметили меня, отвернули в сторону, начали на сопку опускаться и вдруг стали белыми. Я охнул и стукнул себя кулаком по лбу.
— Да это куропатки!
Солнце сверху на них светило, снизу тень — вот они и показались мне черными. А ведь как хорошо летели! Стоило только присесть, как раз бы на меня вышли. Получилось, что они меня перехитрили. Вместе с солнцем и перехитрили…
Теперь вот возвращаюсь и поглядываю, не покажутся ли снова?
А погода разгулялась вовсю. Небо не по-зимнему голубое, морозный воздух пахнет хвоей. Видимость такая, что можно пересчитать все стойки и перекладины на тригонометрическом знаке. Но любоваться природой некогда. Нужно под ноги смотреть. Там, где Тайный уходит от скал, весь ручей морозом почти до самого дна прохватило. Воде стало тесно, и она принялась искать другой выход. Только что я шел по ровному и гладкому льду в такой тишине, что слышно было, как лиственницы пощелкивают и тенькает синица, а здесь словно другой мир. Собственных шагов не слышишь. Лед трещит, вода урчит, пар поднимается выше скал, потоки разгулялись до самого утеса. Сколько глазом ни охватишь: все наледи и наледи. Какая наледь постарее — та белая или желтоватая, а свежая — уже зеленая или синяя. Среди всех этих наледей изумрудный кратер метровой высоты водой в небо брызжет. Точь-в-точь суп кипит в кастрюле.
Здесь я с Тайным играю в салки. Если обходить наледь с левого берега, получается очень много лишней ходьбы, справа скалы не пропустят, а посередке прорвешься — километра два как на вороных катишь. Только лыжи об лед постукивают.
Но Тайный коварен. То замаскирует инеем миллиметровый лед и таким образом создаст впечатление, что лед здесь еще до снегопада застыл. То нагонит под снег целое море воды, а то просто пустит по наледи настоящие реки. Вчера я осторожничал изо всех сил: прокрался мимо «кастрюли», проскочил свежую наледь и уже стал выбираться на косу. Еще с десяток шагов — и я на сухом. Но вдруг шмяк! — и стою по самые щиколотки в воде. Летом оно и ничего бы, а сейчас мороз за двадцать, лыжи — по три пуда каждая. Еле выбрался. Развел костер, сушусь у огня и ругаю Тайный.