Страница 119 из 121
требовалось много сил, чтобы одолеть крутой подъем; дышать становилось трудно, а вершины сошки пе видно. Он останавливался, хватался за грудь, и внезапно сопка исчезала. Айма-дов и Силла шли по ровному месту, но так далеко, что казались маленькими клубочками, и Смольский, задыхаясь, кричал:
— Эй, обождите! Обождите!
— Что кричишь? Ведь вот мы...
— Владимир Сергеевич, обождите. Право, как это трудно: идти, идти...
Подошел Аймадов с полуобщипанным глухарем за поясом.
— Дай руку, помогу.
— Это кто — глухарь? — спросил Смольский, облизывая пересохшие рдеющие губы.— А почему он голый? Странло. Где же перья?
— Помолчи. Так легче идти...
Около часа Аймадов и Силла поочередно помогали двигаться штабс-капитану, но затем он так ослаб, что его пришлось вести вдвоем. Смольский, повиснув на руках Аймадова и Сил-лы, едва переставлял ноги, дышал хрипло, жарко. Один раз он остановился, с удивлением заметил, что его ведут, обиженно оттолкнул локтями товарищей, сделал вперед несколько шагов — и упал навзничь. Его опять подняли, повели, с трудом перетаскивая через колодины, защищая от колючих опахал елей. Смольский начал бредить.
—* Вы видите? — кричал он.— Видите? Партизаны обходят! С обоих флангов... Да-да, немедленно! Эх, черт возьми! Да вон, вон!
Аймадов и Силла понимали, что это бред, но невольно оглядывались по сторонам.
— А догонят нас,— вздохнув, сказал Силла.
— Тоже начинаешь бредить? — сердито оборвал его Аймадов.
Обтерли штабс-капитану снегом лицо. Смольский продолжал бредить. Аймадов и Силла переглянулись, опустили штабс-капитана на снег, головой на поваленное дерево. Аймадов обшарил карманы бекеши Смольского и, вытащив золотой портсигар, сказал твердо:
— Прости, штабс-капитан! Мы уходим.
— Ага, великолепно, великолепно,— бредил Смольский.
— Смольский, дорогой, ты знаешь, мы должны уйти... ради нашего дела. Ты прости, Смольский...
Аймадов и Силла пошли дальше, а штабс-капитан, ворочаясь на снегу, горячо декламировал:
Ах, как мила моя княжна!
Мне нрав ое всого дороже:
Ока чувствительна, скромна,
Любви супружеской верна...
...Через час Смолъский очнулся, открыл глаза, медленным взглядом осмотрел лес. Никого. Тишина. Но штабс-капитан даже не понял, что с ним случилось, неторопливо поднялся, отряхнул с бекеши снег и, шатаясь, пошел в сторону от тропы, проложенной Аймадовым и Силлой. В его болезненном сознании все еще жила мысль: надо уходить, уходить дальше, чтобы скрыться от партизан,— и этой мысли он подчинился безотчетно.
В тайге было глухо. По тускло-синеватому снегу ползли тени. Смольский вышел к небольшой речке. Берега ее были в толстой ледяной броне, а речка катилась, бурлила и легонько дымила. Маленькая белогрудая птичка, сидевшая на ветке ивы, вдруг нырнула в речку и пошла по дну вниз по течению, раскидывая носом камешки. Смольский, пораженный невиданным чудом, торопливо зашагал вдоль берега. За поворотом речка была покрыта сплошным льдом, и Смольский подумал, что птичка здесь вынырнет, но она, все более поражая штабс-капитана, спокойно ушла под лед. «Погибла! — ахнул Смольский.— Ведь вот какая глупая, ей-богу! Ну зачем она? А какая хорошая птичка...» Но через минуту Смольский увидел, что птичка выскочила из ближайшей маленькой полыньи и, пикнув, полетела вниз по речке.
— Чудо,— прошептал Смольский.— Как все странно, право...
Когда птичка скрылась в прибрежных кустах, к Смольскому
полностью вернулось сознание. Он сдвинул коротенькие пушистые брови, что-то припоминая, потом испуганно крикнул:
— Владимир... Сергеевич!
Тайга молчала.
— Владимир Сергеевич!
Смольский огляделся и вдруг почувствовал, что его тело одеревенело, и в нем, одеревеневшем и бесчувственном, жило только сердце, оно казалось непомерно большим и билось так гулко, что оглушало.
«Как же так? — растерянно подумал Смольский.— Где же они?»
Ломая кусты ветелышка, Смольский бросился в сторону от речки, на взгорье. Его так поразило случившееся, что он даже не догадался вернуться обратно по своему следу и найти то место, где его оставили. Часто запинаясь за валежник, падая в снег, Смольский быстро изнемогал, по не хотел останавливаться. Страх толкал его вперед, все вперед, и он, опираясь на палку, горя и задыхаясь, брел упорно и долго невесть куда.
Подлесок затянули сумерки: было похоже, что вокруг тихая синяя пучина моря, заваленная корягами, перепутанная водорослями. Услышав пронзительный крик кукушки, Смольский остановился и, чувствуя, что ослаб, схватился за шершавый ствол пихты. В тот же миг с пихты кто-то шумно прыгнул, пролетел мимо, ободрав шею и щеку. Смольский обернулся и увидел рысь. Она перевернулась в снегу, вскочила на ноги, и глаза ее вспыхнули горячо-горячо.
— А-а! — закричал Смольский и бросил палку в рысь.
Дернув усами, рысь метнулась на Смольского и повисла на его плечах. Каким-то чудом Смольский успел схватить рысь за горло и, собрав все силы, оторвать от себя ее морду. Оскаленная морда рыси показалась штабс-капитану невероятно огромной, а глаза горели, как две луны. Несколько секунд Смольский кричал и плевал в глаза рыси, полыхающие огнем...
Тайгу окутывала ночь. Рысь фыркала и урчала, разрывая бекешу штабс-капитана Смольского...
VI
Поздним вечером Аймадов и Силла остановились у речки, под высоким и крутым берегом. С большим трудом развели огонь и стали жарить на прутьях куски глухариного мяса. Сухое, оно сильно пригорало и без соли было неприятно.
— Ах, черт! — ворчал Силла.— Соль-то я забыл!
Утомленный тяжелым переходом и беспокойными думами,
полковник Аймадов долго, неохотно обгрызал жилистую глухариную ногу и вспоминал Смольского. «Зачем он спросил, почему глухарь голый? Впрочем, он уже...— Аймадов отбросил в сторону кость, придвинулся к огню.— Так вот твоя судьба, милый мой романтик! Как ты мечтал о войне, о славе!» Аймадов зябко встряхнул плечами, опустил усталые веки — перед ним навязчиво маячила небольшая таежная поляна, на которой остался маленький штабс-капитаи.
Глухаря съели, но Силла остался голоден, и в поисках съедобного он начал рыться в походной сумке. Но в сумке осталась только скомканная пара белья, запасные варежки, патроны для винтовки да завернутая в тряпицу колода истрепанных игральных карт. Перебирая нищие пожитки, Силла беззлобно ругался:
— Эх, черт! И кто только придумал эту дырку во рту? Да без нее я бы жил да жил! И брюхо тоже... Известно, брюхо — злодей: старого добра, будь оно проклято, не помнит.
Развернув колоду карт, Силла взглянул на нее, как всегда бывало, с веселым лукавством — он сразу забыл о еде, вновь возвратясь к тому обычному состоянию, когда надо всем у него властвует бездумно-дурашливое отношение к жизни, и неожиданно предложил:
— Господин полковник, давайте с досады перекинемся, а?
Аймадов взглянул устало, непонимающе.
— Да вот, в карты,— пояснил Силла.
— Чудишь!
— Все равно не уснем!
— Брось! До карт ли?
— Э-э, господин полковник! — с лихой беззаботностью возразил Силла.— Мешай дело с бездельем — проживешь с весельем. Что ж теперь, носы вешать? Что будет! Была не была, а поиграла. Сдаю!
— Но как играть?
— В подкидного дурака.
— Не хочу я, Силла...
Но Силла, не слушая, ловко перетасовал карты, разложил их на походные сумки и, азартно играя глазами, объявил:
— Козыри — пики!
Аймадов почему-то вздрогнул. «Пики... пики...— замелькало в его усталой голове.— Что такое — пики? Ах, да...» Он с тревогой взглянул на пиковую десятку, и черные сердечки на белом фоне карты ему показались кудлатыми пихтами, а за ними — те, что недавно нападали на его отряд с пиками. Немедленно без всякой необходимости Аймадов сбросил пиковую десятку. Играл он очень рассеянно, часто принимал карты и вскоре услышал довольный голос Силлы:
— Ага!.. Плохо ваше дело, господин полковник. Ну вот, сдавайтесь...