Страница 36 из 40
— А к чему, — спросил я, — столько вооруженных охранников?
— Так положено!
И польский офицер, который всегда вел себя очень достойно, протягивает мне пачку сигарет. Я свободен.
У этого расфранченного солдатика, ответственного за мою перевозку, возникла проблема, он должен доставить заключенного из тюрьмы, но не в тюрьму. Следовательно, в его обязанности не входит следить за мной, и скоро у нас состоялся разговор по этому поводу. В его бумагах значилось, что меня нужно отправить в П[отулиц],' откуда через несколько дней меня отвезут к Одре. Дам ли я ему честное слово, что не сбегу?
— Да, я даю честное слово.
— Ты ничего не имеешь против того, если мы отправимся в П[отулиц] на день позже? Я хочу немного свернуть с маршрута и навестить своих друзей.
— Вполне меня устраивает.
— Отлично, а теперь давай-ка немного поклюем.
Разговор происходит в купе вагона поезда, которое молодой солдат занял силой для себя и для якобы опасного государственного преступника, которого сопровождал. Он ставит свой набитый портфель на столик. Из недр сумки появляются громадные бутерброды с колбасой, бутылочка шнапса. Мои вкусовые рецепторы переживают давным-давно забытые ощущения, а вот желудку, видимо, грозит возможное несварение. Обильную еду завершают шнапс и сигарета.
Мы сходим на какой-то незнакомой станции, идем в город. Минуем гостиницу, потом возвращаемся и заходим в нее. Оказывается, моего охранника тут хорошо знают. Его бумажник битком набит злотыми, а сумка едой. Бутылки так и мелькают у меня перед глазами. В Польше пьют прямо из бутылок, если только не требуется продемонстрировать хорошие манеры, в таких случаях алкоголь разливают по кофейным чашкам. Скоро поляки раскраснелись от выпитого. Пока я сижу в теплой кухне, наполняя карманы хлебом и колбасой, пожертвованной мне гостеприимной хозяйкой, между ними возникает перепалка, переходящая в ссору. Потом я подхватываю своего нетвердо стоящего на ногах охранника, беру его автомат и вытаскиваю на чистый морозный воздух.
В следующем городе он приходит в себя, мы ищем место для ночевки, и он решает потеснить своего друга (мэра города). Его жена готовит нам еду и мягкие постели в их собственной спальне. Автомат болтается на спинке кровати, о нем благополучно забывают до самого утра.
После хорошего завтрака этот цветущий вояка отправляется навестить своих друзей вместе со своим подопечным немцем. Этот день, да и последовавшая за ним ночь, ничем не отличаются от предыдущих. В целом, я доволен, что моему желудку удается переваривать непривычные яства. После непродолжительной поездки на поезде останавливаемся в старинном Н[ейкеле], где меня судили. В тихом пивном баре я при помощи ножа и стирашки меняю даты на сопроводительных транспортных бумагах.
В П[отулиц] прибываю со смешанным чувством. Ждет ли меня очередной карантинный срок? Если да, то я надеюсь, что меня отправят в ближайшие несколько дней.
Процесс регистрации вновь прибывших не изменился с тех пор, как я был здесь последний раз. Нужно заполнить заново персональную анкету. Сначала я протестую против моего причисления к гражданским преступникам, но служащая убеждает меня согласиться.
Ожидаемый транспорт по большей части предназначен для гражданских заключенных. Как солдат, я вряд ли смогу туда попасть. И чтобы помочь мне, она якобы «случайно» берет другую форму для заполне-
JL
~1Г
ния, как я убедился впоследствии, это здорово мне помогло.
Мой бывший начальник, который узнал о моем прибытии от моих сотоварищей, значительно сократил срок моего пребывания в карантине, который обычно составлял 3 недели. Он явился за мной уже на третий день и забрал к себе в каптерку. Мне пришли 2 посылки из США. Мне удалось убедить поляка выдать мне посылки, с условием, что я разделю с ним содержимое. Несмотря на это, я был очень рад, особенно когда обнаружил в одной из них два шерстяных свитера. Их пришлось сдать в комнату хранения, и позже они бесследно исчезли оттуда.
Затем последовали 7 месяцев ожидания (а точнее, 7 месяцев тяжкого труда), снова истощившие меня до предела. Плохой сон — атаки клопов были невыносимы, скудная еда и непомерно большие рабочие нормы в сочетании с изматывающими душу опасениями, что начальник не включил меня в список готовящихся к возможному освобождению, — все это со временем подточило силы. На меня накатывали странные приступы слабости и головокружения, сопровождавшиеся сильным потоотделением, чего никогда не было со мной прежде. Кроме того, руки и ноги отекали.
Однажды, это уже было в мае 1948 года, в бараках проходил обычный осмотр. То есть нас среди ночи подняли и выстроили снаружи в одном нижнем белье. Вся процедура занимает около 4 часов, вполне достаточно для того, чтобы ищейки обыскали все подряд, без разбора. Тогда я и подхватил простуду,
от которой никак не мог избавиться. Возможно, именно в ту ночь я и посадил сердце.
— К сожалению, мы ничем не сможем вам помочь. Положитесь на свой железный организм, и будем надеяться, с вашими легкими все будет в порядке.
Этим и ограничивались рекомендации врачей за все последующие недели простуды, когда я и пальцем пошевелить не мог — мое тело вдруг отказывалось подчиняться мне.
Тем не менее мне нужно было работать. Иначе мне сократят паек, а это неминуемая смерть. Недовыполнение нормы работы влекло за собой немедленную отмену пайка I, но, с другой стороны, справляясь со своей работой, я мог навлечь на себя риск быть вычеркнутым из списка готовящихся к отправке — кто отпустит такого хорошего работника?
Но пришло время, и несколько дней подряд собирали подходящих для транспорта заключенных. Меня перевели в специально отведенные для этой категории заключенных бараки одним из последних. Прошло еще несколько недель напряженного ожидания, пока однажды ночью не начали оформлять все необходимые бумаги. На следующую ночь мы наконец стали готовиться к отбытию. Нас разбили на группы и в последний раз обыскали. Сначала женщин, а потом уже и нас.
Вновь мы испытали на себе бесчеловечность поляков; они прощались с нами в своей обычной манере. Нас злобно толкали, пинали, даже женщин, а наши жалкие пожитки раздирали на части, разбрасывали по полу, обшаривали каждую складку одежды, которую потом грубо с нас срывали, проверяя, нет ли на нас второй рубашки или второй пары штанов, каких-либо украшений или листков бумаги. Обувь буквально выворачивали наизнанку и придирчиво осматривали, а когда, наконец, обыск был закончен, жертва могла собрать с пола остатки разбросанных вещей и, получив еще один пинок, покинуть комнату, освобождая место для следующего заключенного.
Но никто не жаловался. Никто не проливал слез по пропавшему одеялу, носкам или носовому платку, который так бережно хранил все это время. У многих после обыска вообще ничего не осталось. Невзирая на происходящее, лица людей светились счастьем. Похоже, мы действительно попадем домой.
Никому из нас до конца дней своих не забыть этих зверей в человечьем обличье, одетых в форму с национальной польской эмблемой. Они вполне могли облегчить себе жизнь и отправить нас на свободу в чем мать родила. Стоило только отдать соответствующий приказ — и мы бы ушли из этого ада голыми.
Я оказался в самом центре суматохи, полуодетый, с одной из последних групп, готовящихся к отправке. Воспользовавшись ситуацией и полным беспорядком, я избежал обыска, притворившись, что один из тех, кто уже прошел эту процедуру и чьи вещи уже забрали. За оплетенным колючей проволокой забором П[отулица] стояли грузовики, предназначенные для детей, стариков и женщин, которые были не в состоянии идти, а также их багажа. Остальные шли пешком, под надзором охраны на мотоциклах, уверенной в том, что совершают благое дело. Но воры все-таки смогли совершить свой последний грабеж — несколько узлов и коробок, которые должны были
JL
ПГ
быть погружены в один грузовик, под тщательным присмотром погрузили в другие. И те, кого привезли в Н[ейкель] на железнодорожную станцию, тщетно ожидали прибытия оставшегося имущества.