Страница 26 из 40
— Как хочешь, но ты врешь. Кстати, а что у тебя с ногой?
Я молчу. Он отдает приказ, я ничего не понимаю, и мне, в отличие от моих товарищей, позволяют одеться. Капрал, обратившись ко мне на чистом немецком, объясняет, что меня немедленно отведут в лазарет, где есть хороший доктор. Мне вдруг кажется, что под этой Непривлекательной личиной скрывается доброе сердце, и я прошу его вернуть фотографии — какую ценность они могут представлять для него. Подумав, капрал обещает мне вернуть их в течение нескольких дней (увы, но мне пришлось увидеть их снова)83. После этого разговора я, чуть осмелев, прошу у «командира» хлеба или какой-нибудь еды, в наших желудках уже давно пусто.
«Kolera kurvie si
Иду в лазарет, где санитар тут же меня осматривает. Это немецкий солдат, студент медицинского училища, открыл лабораторию при госпитале и работает под руководством врача-поляка. По крайней мере, здесь еще остались бинты и лекарства, должны подвезти еще. По приказу командира меня размещают на одной из шести коек. От подобных проявлений милосердия я успел отвыкнуть.
Лагерь этот относительно невелик — около 800 заключенных, совершенно разных людей самого различного социального положения, из них примерно 200 солдат и 8 офицеров. Пайками не наешься, но кое-как продержаться можно. Утром нам выдают кофе и 250—300 граммов хлеба. На обед — литр картофельного супа с обрезками конины. Вечером каждый, по желанию, может получить еще четверть или пол-литра кофе.
Каждое утро строимся на перекличку. Затем группами некоторых заключенных уводят на дневную работу — внутри лагеря, на фермах или еще где-нибудь за территорией. Вечером снова перекличка. Затем обход комнат, количество человек записывают, и двери барака запирают на ночь. Ночью патрули подают друг другу сигналы, стреляя в воздух.
У нас в госпитале особые привилегии, за нами почти не следят. Мы даже можем рассчитывать на дополнительное питание, и нередко польские пациенты, которым нравится такое обращение, оплачивают услуги горстью табака; в общем, мы неплохо живем.
Часто заходит командир — все зовут его «штурмовик», потому что он особенно гордится своим кинжалом, какие были на вооружении в штурмовых отрядах, с которым никогда не расстается. Когда он трезв, что случалось с ним, он охотно беседовал со мной, вспоминая времена, проведенные в немецкой армии84. Я очень рад таким моментам и его благосклонности и, пользуясь случаем, готов замолвить словечко за провинившихся товарищей.
У него была одна неприятная привычка: переселять пленных из одного барака в другой, причем независимо от времени суток. Кроме этого, еще одно любимое развлечение — наблюдать, как один человек, или целая группа, бегают кругами по двору, пока не упадут. Или заставить заключенных прыгать: руки за голову и на корточках. Тоже до упаду. И все это без какого бы то ни было рукоприкладства.
Однажды двое солдат пытались бежать из лагеря; им не повезло, их поймали, зверски избили, только благодаря железной выдержке они и выжили. Для тех, кто мог бежать, существовала масса возможностей. За пределами лагеря не было сторожевых постов, а граница у рек Одер и Нейсе плохо охранялась85. Большинство попыток были удачными, и я проклинал свою не перестававшую гноиться ногу.
Число больных непрерывно увеличивалось, а запас бинтов, дезинфицирующих средств и лекарств таял с каждым днем. Ничего не подвозили. Пайки уменьшались, и соответственно этому росла завшивленность. Воды постоянно не хватало; не было мыла, а с наступлением лета число крыс стало приобретать ужасающие размеры.
Нельзя было ни отрицать, ни замалчивать тот факт, что появились первые жертвы тифа. Однако диагноз всегда ставили один: сердечная недостаточность. Болезнь развивалась стремительно: головная боль, более-менее длительная лихорадка, потом больной тихо умирал. Зубы умершего чернели. У двоих лагерных могильщиков работы было по горло. Для больных выделили несколько помещений, потом карантинной зоной стали целые бараки за территорией лагеря.
Каждый свободный угол занимает больной. Поскольку о пайках тех, кто отказывался от пищи из-за плохого самочувствия, докладывалось, как правило, на полдня позже, они были подспорьем в пропитании здоровых.
Меня переводят в другую палату и назначают «ответственным» за несколько палат, включая и собственную. Среди уборщиц есть одна женщина, очень интересная собеседница, добрая и никогда не унывавшая. Родом эта женщина с балтийского побережья, я назову ее «графиня Б.», в свое время она владела там обширными землями, которые ей приходилось удерживать в крепких руках. Трудно понять, как она вообще оказалась здесь. Она неустанно борется против вшей и клопов и вдобавок присматривает за пожилыми людьми из Риги. Один из них — пастор, второй — адвокат, они старые друзья и стараются держаться вместе. Потом они умирают, один за другим. Через несколько недель и добрую графиню сжирают вши и тиф. Так что теперь ей уже не показать мне своих владений.
Временно созданное банно-дезинфекционное отделение работало каждый день, и там тщательно отстирывали одежду и одеяла. Но на следующий же день чистые вещи снова кишели насекомыми. Больше всего от них страдали женщины. Как-то раз мне пришлось наблюдать, как парикмахер так и не мог справиться при помощи машинки с копной завшивленных волос — так она слиплась, образуя настоящий колтун. Ведь такие вещи, как расческа, были редкостью, как и мыло, а очищающая паста с водой помогали мало. Я распорядился, чтобы пациенты каждые двадцать минут давили вшей, чтобы эти мерзкие создания нас не съели живьем. А тем, кто был особо чувствителен к укусам клопов — к несчастью, я был в их числе, — разрешил спать на столах или под ними, куда эти твари не добирались.
Каждый день приходилось сталкиваться с совершенно абсурдными распоряжениями лагерной администрации, изнуряющим голодом, вшами, блохами, клопами и обрабатывать незаживавшие раны. Перед тем, как хоронить покойников, мы раздевали их — одежда всегда пригодится. Например, для того, чтобы обменять ее на хлеб у местных жителей. Рубашки мы стирали и рвали их на бинты. Каждые 3—5 дней бинты заменяли бумажными повязками. Дезинфектанта для ран почти не оставалось, а дезинфицирующих средств для воды едва хватало. Если бумага плотно прикрывала раны, кожа вокруг, да и сама рана под ней привлекали множество вшей — больные страдали от страшного зуда. А те бедолаги, на которых перевязочных материалов не хватило, распространяли вокруг себя исходившее от ран зловоние. К тому же с ужасающей быстротой в ранах размножались личинки, и тогда это уже был ад в чистом виде. Люди днями и ночами стонали от мук, пока не слабели окончательно и смерть не забирала их.
Я видел, как тащили по земле тела умерших, оставлявших на дороге след из личинок. А диагноз все тот же: сердечная недостаточность! Когда администрацию лагеря ставили в известность, я ставил крест и зачеркивал несколько имен в своем списке. Те же изменения вносились и в административные списки, после чего быстро сообщали на кухню, и на этом дело завершалось. Никому из родственников ничего не сообщали, разве только если кто-то из свидетелей не помнил адреса умершего. Потом на могилах ставили маленькие деревянные таблички с номерами, видимо, чтобы доказать миру, что и в Польше ведется учет погибшим немцам.
19 июля я внезапно почувствовал, что не могу выполнять свои рутинные обязанности. Свинцовая тяжесть парализовала мои конечности. Я видел доктора, санитара и знакомую мне сестру будто сквозь густую пелену. Меня стало клонить в сон, и это было самое прекрасное и беззаботное чувство. Мне казалось, что я — снова ребенок, мирно играющий вместе с другими детьми на незнакомой, залитой солнцем лесной лужайке. Мы резвились в мелких ручейках, играли с ласковыми ручными животными.
83
Возможно, это типографская ошибка, и Тиль имел в виду «никогда». Также вероятно, что он снова увидел фотографии, и они были разорваны. Или, в такой обстановке, ностальгия только утяжеляла страдания. В любом случае, больше о фотографиях он не упоминает.
84
По всей видимости, поляк по национальности, этот командир ранее служил в немецкой армии. Тиль не дает разъяснений.
85
После войны союзники согласились передать бывшую немецкую территорию на востоке от рек Одр и Нейсе Польше и СССР.