Страница 20 из 40
На ферме находим картофельную пароварку, скоро она вовсю работает и у нас много вкусной, горячей еды. Совсем скоро происходит настоящее чудо — к нам заезжают развозчики еды и оставляют часть своих калорийных сокровищ. Обидно, что суп совсем холодный, но зато есть хлеб, колбаса, масло и табак — истинная радость солдата.
Сначала все тихо и спокойно. Но едва темнеет, как снова начинается ночной концерт русских — из огромных громкоговорителей льются солдатские песни: «Лили Марлен», например, а потом популярные шлягеры и марши. Между песнями голос «обычного человека» произносит обличительные речи, похожие на речи Геббельса. Затем следует правдивая сводка новостей, после чего наши бывшие соотечественники, сдавшиеся в плен русским, живописуют русский рай. А под финал слышим заурядную пропаганду, все те же избитые фразы: «Переходите к нам, не забудьте прихватить миски и ложки, тысячи голых баб ждут не дождутся вас».
На следующий день, после обеда, русские буквально топят нас в минометном огне. Потом переходят в атаку, но мы их ждем и уже издали открываем ответный огонь, в результате которого они несут огромные потери убитыми и ранеными. Перед следующей атакой они снова «обрабатывают» нас артогнем. В довершение ко всему, наша собственная артиллерия допускает несколько ошибок (бьет по нашим же окопам, будто они полны русских!). Наши проклятья не помогают, число убитых и раненых растет.
Отряды СС занимают зону слева. Русские, невзирая на потери, переходят в наступление. Стоит им прорваться, как они окажутся у нас в тылу. И хотя вследствие холмов видимость была ограниченна, мы все слышали и догадались — увы, наши опасения подтвердились — обороняемый подразделением СС участок захвачен противником. Правда, какое-то время спустя в результате контратаки СС русские были отброшены.
Теперь есть возможность передохнуть и надеяться на спокойную ночь. Танки всех видов выдвигались к основной линии фронта, будто готовясь к параду. Было ясно, что ребята, в них сидящие, уверены, что контролируют ситуацию, несмотря на серьезные потери. Что касается нас, мы сознаем, что наше легкое оружие тут не поможет — да, наши фаустпатроны, несомненно, пробьют парочку дыр, но разве смогут сдержать натиск неприятеля? Нам позарез нужны были тяжелые вооружения.
На другой стороне из укрытия нагло выходят несколько фигур. Вероятно, они чувствовали себя в безопасности на таком расстоянии, но мы одного за другим снимаем их выстрелами. Оружие мы накрываем куртками и брезентом, оно — самое ценное, что у нас сейчас есть. В целом, все очень походило на охоту, и я смог записать на свой счет несколько безукоризненных попаданий в цель. Мои подчиненные удивились не на шутку и увлеченно считали число попаданий. В конце концов, старый лесник и охотник свое дело знал.
Сегодня русские повели себя вопреки обычному — атаковали нас дважды, причем невзирая на плохую видимость. Снова подобрались чуть ли не вплотную к нашим окопам, но нас выручили ручные гранаты — их у нас, слава Богу, достаточно. После этого стало возможным, наконец, оттащить раненых.
На рассвете на стороне противника заурчали двигатели, и послышался характерный лязг танковых гусениц. Был отдан приказ очистить район, и опять начался ад. Мы бросались из одной воронки в другую, в них можно было какое-то время отсидеться и стереть грязь с физиономии.
Прыгнув окоп, я приземлился прямо на груду трупов русских и наших солдат СС. Обстрел стал еще интенсивнее — будто стальной метлой прошлись по земле. Оставалось лишь вжаться в землю и передвигаться только ползком. Мы уже успели привыкнуть и к тому, что иногда приходится прижиматься не только к земле, но и лежащим на ней телам погибших.
На повороте траншеи замечаю двух солдат СС, они пытаются заправить патронные ленты в тяжелые пулеметы. Тут один из них чуть приподнимает голову над бруствером, и в этот момент каску и голову под ней прошивает неприятельская пуля. Его товарищ, заметив меня, делает знак следовать за ним. Мы ползем дальше по окопу и на следующем повороте видим еще один пулемет. Стрелок продолжает вести огонь. Выходит, эти ребята еще держатся, обеспечивая отход выживших.
Еще один отрезок траншеи, здесь нет убитых, а чуть дальше свои и чужие лежат вповалку друг на друге, причем в несколько слоев. Добираемся до так называемого командного пункта, здесь даже есть связь с тылом. Впервые за долгое время мне полушутя выговорили за то, что я был без каски. Оправдываюсь — дескать, потерял, слетела где-то.
Мы неловко обнялись. Я попросил прикурить, после чего мне в двух словах доложили об обстановке. Этот боец мобильного отряда, который бросают в самые горячие точки, не мог сказать ничего определенного, он не знал, что произошло за последние часы. Русские самолеты-разведчики пролетали на бреющем, русские намечали цели для будущих ударов. Чуть позже появлялись их танки и спокойно, как бы невзначай, сметали одно за другим наши укрепления, вместе с засевшими там солдатами.
За ближайшим холмом обстановка спокойнее. И стреляют здесь реже, и танков совсем не видно. Изредка попадаются солдаты самых разных частей и подразделений, все в панике и еле держатся на ногах. Присоединяюсь к группе, направляющейся к командному пункту. У них еще остается оружие и боеприпасы, поэтому они чувствуют себя увереннее. На одной из ферм, расположенной вдалеке от передовой, проходит заседание «военного совета». Здесь тоже функционирует связь. Печатаются даже списки личного состава, вносятся изменения и в списки погибших, формируются новые отряды.
Ночью выходим на позицию. Вместе со мной в стрелковой ячейке рядовой 1-го класса и унтер-офицер. Наша задача — поддерживать связь с командным пунктом и соседним участком. 28 марта 1945 года, я никогда не забуду этот день. На рассвете мы начинаем набрасывать план местности. Когда рассвело окончательно, мы поняли, в каком безнадежном положении оказались. Слышится ставший привычным гул танковых двигателей, и тут же над нашими головами проносятся первые самолеты-разведчики. Из тыла, а он всего в 20 минутах ходьбы, донесений никаких.
Я быстро черчу план-схему и составляю короткий рапорт. Рядовой, забрав бумаги, отправляется на командный пункт. В этот же момент из соседней ячейки меня окрикивает солдат и, пользуясь возможностью, подбегает ко мне за распоряжениями. И сразу же начинается светопреставление — целая симфония звуков. В бинокли мы так и не разглядели, откуда русские вели огонь. Вдалеке показался танк, потом другой, двигались они без маскировки, экипаж вел себя весьма уверенно.
На нас обрушился град реактивных снарядов знаменитых «катюш». А это означало уже ад в чистом виде. На моих часах было ровно 8.30 утра. Опустившись на колени и пригнувшись, мы дымили одну сигарету за другой, время от времени выкапываясь из грозившего засыпать и нас, и нашу траншею песка. Рядом со мной пожилой, прошедший войну ветеран клянется, что ничего подобного за всю войну не переживал. И уверяет меня, что этот, мол, бой станет для нас последним.
Посланный мной на командный пункт солдат не вернулся. Теперь уже никто и не пытался выбраться из песка, уже почти засыпавшего траншею. Когда же нас, наконец, накроет снарядом, и все закончится? Ведь отсюда уже не выбраться, нечего и пытаться. Неужели мы все-таки загремим в плен к русским? Или нас до этого подстрелят? Нет, живым я им не дамся. В моем старом добром маузере еще целых семь патронов, один для себя лично, а остальные... Ах, самоубийство — грех для христианина? Значит, лучше позволить русским зарезать тебя заживо? Нет уж, в аду нет места сомнениям. Мое единственное желание — чтобы в нужный момент хватило сил нажать на спуск... И эта мысль успокаивала меня.
Унтер-офицер (я даже не знаю его имени) просит меня запомнить адрес его сестры. Там же я найду его жену, он просит им передать, что... и так далее. Я лишь улыбаюсь в ответ, а он принимается с жаром уверять меня, что, дескать, я выживу, это точно, он чувствует это, выживу, хотя бы потому, что у меня крепкие нервы. Мы уже не слышим друг друга, нет сил перекричать этот ужасающий грохот, и оба чувствуем, что нам не выбраться из этой преисподней.