Мечта

— Жень, а почему ты не снимаешь сегодня? — поспешно задала я вопрос, не желая объясняться.

— Да я уже отснял всю Машкину коллекцию у себя в студии. На выходе тебе подарят пакет, в котором, открою тайну, будут лежать приличный каталог моего производства, диск с какой-то идиотской игрой и «вонючка» в уродливой стекляшке.

— Прости, не поняла, что такое «вонючка».

— Машка замутила свой собственный парфюм.

— А почему «вонючка»?

— Потому что все, что она делает, плохого качества. Потому что сделано наскоро и за чужой счет. Непонятно?

— Непонятно, — честно призналась я, — ты всегда утверждал, что она талантлива…

— А теперь я… промолчу.

— Жень, ты что-то не договариваешь?

— Она все делает на халяву. — Он поджал губы и замолчал.

Мне стало неловко. Говорить больше не хотелось, тем более спрашивать о чем-либо. В Женьке появилась враждебность, что-то новое, нехорошее и чужое. Но тут вдруг оживился Павел. Повысив голос, он нервно заявил:

— А что тут непонятного? Женечка ваш привык, что все крутится в его орбите. Он в этом мире царь и бог. Он, и только он, решает, что будет делать тот или иной его вассал. Вас ждет та же участь. — Павел усмехнулся. — Хотите, я вам скажу, что будет дальше?

— И что же? — Признаться, я растерялась.

Парень покраснел и, запнувшись, выпалил:

— Он втянет вас в какой-нибудь свой проект, а потом раздавит… Разве не так, Евгений?

Женька словно окаменел. Он мрачно, исподлобья разглядывал свою недавнюю пассию.

— Потом он выкинет вас из своей жизни, — продолжил Павел, — как выкинул Машу, рассказывая на каждом углу, какая она бездарь и халявщица… как сегодня выкинул меня… И… если ваша фамилия действительно Дарецкая, я слышал и про вас кое-что…

— Пошел вон, ублюдок, — прошипел Женька, превратившись в чужого, страшного человека. — Пшел, слышишь!

— Жень, ты чего?! — воскликнула я, но мой голос утонул в первых аккордах музыки, грянувшей сверху.

В зале погас свет, и на подиуме появилась первая модель в фантастическом наряде ведьмы, поглощая внимание уставшей ждать публики.

Я ушла через несколько минут после начала дефиле. На душе скребли кошки. Однозначно, мне не нравится такая реальность. Кроме того, я чувствовала себя предавшей своего Близнеца.

У дверей толкались опоздавшие гости, суетилась администрация, пытаясь навести порядок. Вдруг я заметила Андрея Викторовича Становского, нашего педагога и замечательного художника. Он узнал меня и, широко улыбнувшись, протянул руки:

— Дарецкая, Ева! Вы куда? Что случилось?

— Андрей Викторович, дорогой! — Я расплакалась.

Он обнял меня, и мы вышли на улицу.

— Так что случилось, Ева?

— Ничего, Андрей Викторович! Мне нужно домой… простите, — промямлила я, глотая проклятые слезы.

— Вас проводить?

— Нет… что вы! Там Женя… Маша… Вас ждут. Простите.

— Вот что, Ева, не знаю, что там у вас произошло, но… — Он полез в карман пиджака и вытащил пестрый картонный билет. — Вот… держите! Я приглашаю вас на свою персональную выставку… на открытие. Там дата и время. Для меня будет честь видеть вас. Кстати, поговорим о съемке моих работ. Придете?

— Да, — прошептала я, — обязательно приду.

— Фотореализм — это ведь и ваше направление? Так?

Я кивнула.

— Вот видите! Я слежу за творчеством своих учеников. Стараясь сгладить неловкость, я поблагодарила его.

— За что же меня благодарить? — Андрей Викторович взглянул на часы. — Вы у меня были умница да Женечка… Он достиг больших высот. Гений своего дела.

— Да-да… он гений… Вы это верно заметили…

ГЛАВА 8

Гоп-арт

После общения с ней у него родилось стойкое отвращение к своему куцему быту, хозяину-алкашу и, что самое отвратительное, к работе…

Пашок вошел в ординаторскую и включил чайник. Перед глазами мелькала Наташка с гремучим алюминиевым ведром и щеткой. Он был сильно не в духе. Поэтому, когда Наташка подошла к нему и заглянула в глаза, он скорчил страшную рожу и резко выбросил руку с растопыренными пальцами к ее лицу. Девушка мгновенно испарилась. Уж она-то знала — в плохом настроении его лучше не трогать.

Протиснувшись к зеркалу, он стал внимательно разглядывать свое отражение. Редкая рыжеватая щетинка, нос вроде бы прямой, лицо, пожалуй, узковатое, и оттого глаза кажутся близко посаженными. Пашок приподнял плечи и нехорошо улыбнулся. Портили глаза… сильно портили. Да и волосы тоже не ахти — редковаты и вечно сальные. Может, побриться налысо? Согнув руку в локте, он тщетно поискал бицепс. А все мать! Нет чтобы отдать в секцию — кутала в сто одежек и две шапки. Жалко мать, конечно. Жизни у нее не было. Да и у них с Иринкой тоже ничего путевого не сложилось. Может, поэтому она Еву так возненавидела. А если с другой стороны посмотреть, разве Ева виновата в том, что родилась в Москве, в обеспеченной семье?.. Она-то тут при чем? Разве человек выбирает родителей?

Пашок поплелся к столу «злобного ординатора» Ваньки и, вытащив из груды хлама темные очки без дужки, вернулся к зеркалу. Поднял воротник халата и, приложив очки к глазам, неподвижно уставился в зеркало. А так вроде даже ничего. Ничем не хуже того, с аватарки. Прыщи убрать, и можно ей показаться. Он покривлялся, подражая мимике плейбоя. Ну и чем он не Брэд Питт? А может, и на Ди Каприо в «Авиаторе» смахивает. Тот, конечно, слишком уж не в себе, хоть и бесспорно симпатяга. Его размышления прервал влетевший в ординаторскую разъяренный Ванька:

— Ну ты чего плавный такой? Сейчас наверху закончится конференция, и повалят сюда. Я ж тебя вчера предупреждал. У тебя вообще как с головой, все нормально? На шум прибежала Наташка и, растопырив уши, стала тереть полы.

— Не пыли, Вань. Ты это… — Пашок помялся. — Одолжи мне три тыщи до зп, отдам в конце месяца. Очень нужно — вопрос жизни…

— Да задолбал ты своими просьбами! И куда столько денег деваешь?

— Блин… ну не спрашивай, Вань! Просто дай, и всё.

— Ты мне уже пять тысяч торчишь. Я что, по-твоему, их печатаю?

— Тебе позавчера отстегнули родственники бабки той, которую я, между прочим, отмывал вот этими самыми руками. — Пашок выставил красные, в цыпках кисти и помахал ими перед набычившимся Ваньком.

Тот взъерепенился окончательно и, подлетев к Пашку, злобно процедил:

— Слышь, ты, Головка, я тебе отстегиваю столько, сколько принято давать санитарам. Не ты тут законы устанавливал. А то я сейчас начну перечислять по пальцам, чего ты не сделал, а должен был.

— Сам ты головка, а я — Головко! Запомни, индюк! — взвизгнул Пашок и двинулся на ординатора.

— Да пошел ты, козел! — подлил масла в огонь Ванька. Если б не Натаха, они бы подрались, но девчонка вовремя встряла между ними и примиряюще попросила:

— Не ссорьтесь, Паш. На вот тебе пятерку.

Она вытащила из кармана свернутую в трубочку пятитысячную и протянула Пашку. Ванька, однако, на попятную не пошел. Схватив купюру, он сунул ее в нагрудный карман своего халата:

— А ты молодец, Наташ! Короче, мы в расчете, господин Головка.

— Отдай деньги, падла! — сузив глаза, прошипел Пашок.

— Ага, разбежался. Сказал, в расчете, и всё! Убери тут, — бросил он Наташке и вышел, громко хлопнув дверью. Девушка вздохнула и снова завозила тряпкой по полу. Пашка трясло. Он с ненавистью уставился на санитарку.

— Да ладно тебе, Паш, — не выдержала его взгляда Натаха. — Я тебе еще денег дам! Не кипятись.

Дура… вот ведь завертела! Он подскочил к ней и замахнулся, но ударить не смог.

— На фиг ты при нем деньги достала? Я тебя просил? Поняв свой промах, Натаха втянула голову в плечи и опустила глаза.

— Ну, чего молчишь? Я тебя спрашиваю!

Не отвечая, Наташка вышла.

Пашок подошел к умывальнику и открыл кран, из которого потекла кривая желтая струйка. Он смачно сплюнул в раковину. За дверью кто-то топтался, не решаясь войти. Наконец дверь приоткрылась, и в ординаторскую вползла Наташка. Без халата, в короткой юбке и розовой водолазке, украшенной крошечным серебряным кулончиком-сердечком, она была похожа на сардельку. Или нет — на поросенка. Он оглядел ее с головы до ног и, усмехнувшись про себя, заметил — при таких формах никакие украшения не помогут.