Страница 24 из 50
Наверное, между мальчиком и собакой действительно установилась телепатическая связь, поэтому его рот наполняется слюной, но ему удается ее сглотнуть до того, как слюна вытечет на подбородок.
— Чем я могу тебе помочь, большой мальчик? — спрашивает официантка, обслуживающая прилавок блюд быстрого приготовления.
Она фантастически крупная женщина, такая же круглая, как и высокая.
Груди-подушки, пухлые плечи, шея, на которой рвутся воротнички, гордые подбородки. Униформа у нее с короткими рукавами, поэтому она демонстрирует большие, как у бодибилдера, руки, только вместо мускулов — мягкая плоть, распирающая розовую кожу. А чтобы добавить себе роста, огромную массу каштановых волос официантка начесывает, и они воздушным шаром плывут над ее головой. Маленькую желто-белую шапочку, элемент униформы, легко принять за бабочку, решившую отдохнуть на воздушном шаре.
Мальчик млеет, думает, ну до чего хорошо быть такой женщиной, задается вопросом: всегда ли она выглядит такой величественной или иногда чувствует слабость и испуг, как обычные люди? Конечно же нет. Она — истинная королева. Великолепная, прекрасная. Она может жить по установленным ею же правилам, делать, что пожелает, и мир будет восторгаться ею, выказывать уважение, которого она достойна.
У него нет и мысли о том, что он может стать такой великой личностью, как эта женщина. С его слабой волей и без семи пядей во лбу он едва справляется с ролью Кертиса Хэллмонда. Однакo он старается.
— Меня зовут Кертис, и мой папа послал меня купить что-нибудь из еды.
У нее мелодичный голос, ослепительная улыбка, и он, похоже, ей понравился.
— Что ж, Кертис, а я — Донелла, потому что моего отца звали Дон, а мать — Элла., и я думаю, ты правильно сделал, что пришел к нам за едой.
— Она так вкусно пахнет,— На решетках шкворчат, булькают, дымятся деликатесы.— Я никогда не видел такого большого ресторана
— Правда? Ты не производишь впечатления человека, который вырос в ящике.
Он моргает, лихорадочно ищет ответ, пытаясь понять, о чем она, и не удерживается от вопроса
— А вы?
— Что я?
— Вы выросли в ящике?
Донелла морщит носик. Собственно, это все, что может у нее морщиться, потому что все остальное большое, круглое, гладкое и так плотно упаковано, что там нет места даже ямочке.
— Кертис, ты меня разочаровал. Я подумала, что ты хороший мальчик, милый мальчик, а ты — наглый и развязный.
О боже, он опять сделал что-то не то, образно говоря, вляпался в дерьмо, но мальчик не может понять, чем он обидел ее, и не знает, как снова завоевать ее благорасположение. Он боится привлекать к себе излишнее внимание, потому что слишком много охотников разыскивают мальчика-беглеца, и он должен купить еду себе и Желтому Боку, которая в этом полностью зависит от него, но на пути к еде, очень вкусной еде, стоит Донелла.
— Я — хороший мальчик, — заверяет он ее.— Моя мама всегда мною гордилась.
Суровое выражение лица Донеллы чуть смягчается, хотя она не дарит ему улыбку, которой встретила.
Говорить от чистого сердца вроде бы лучший способ наладить отношения.
— Вы просто невероятная, мисс Донелла, такая прекрасная, такая великолепная.
Даже его комплименту не удается вдохнуть воздух в ее опавшую улыбку.
Более того, ее мягкое розовое лицо вдруг превращается в каменную маску, а холода во взгляде достаточно для того, чтобы положить конец лету на всем Северо-Американском континенте.
— Не надо смеяться надо мной, Кертис.
Когда Кертис понимает, что еще сильнее оскорбил ее, горячие слезы туманят зрение.
— Я только хотел понравиться вам,— молит он.
Жалостливая дрожь в голосе — позор для любого уважающего себя юного искателя приключений.
Разумеется, в этот момент ему не до приключений. Он пытается наладить отношения с другим человеком, и по всему выходит, что это значительно сложнее, чем принимать участие в опасных экспедициях или совершать героические поступки.
Он быстро теряет уверенность в себе. А без этой уверенности ни одному беглецу не провести охотников. Полный самоконтроль — ключ к выживанию. Так всегда говорила мама, а она не бросала слов на ветер.
Сидящий через два стула от Кертиса дальнобойщик с сединой в волосах отрывается от тарелки с курицей и картофелем фри.
— Донелла, не набрасывайся на парнишку. В его словах ничего такого не было, о чем ты подумала. Разве ты не видишь, что он не совсем в порядке?
Паника поднимается в сердце мальчика, и он хватается за прилавок, чтобы не упасть со стула На мгновение думает, что псе видят, кто он на самом деле: рыбка, на которую заброшено так много сетей.
— Закрой рот, Берт Хупер,— говорит величественная Донелла.— Мужчина, который носит детский комбинезон и кальсоны вместо нормальных штанов и рубашки, не может судить о том, кто прав, а кто — нет.
Берт Хупер нисколько не обижается на эту выволочку, наоборот, смеется.
— Если мне приходится выбирать между покоем и ролью сексуального объекта, я всегда выберу покой.
— Я рада это слышать,— отвечает Донелла,— потому что выбора-то у тебя как раз и нет.
Сквозь пелену слез мальчик вновь видит ее улыбку, сверкающую, словно у богини.
— Кертис, извини, что я отчитала тебя.
Он старается взять эмоции под контроль, но все-таки тараторит:
— Я и не думал обижать вас, мэм. Моя мама всегда учила меня, что говорить надо от чистого сердца. Вот я и следовал ее советам.
— Теперь я это понимаю, сладенький. Поначалу я не разобрала, что ты... один из редких людей с чистой душой.
— Тогда... вы не думаете, что я «не совсем в порядке»? — спрашивает он, все еще держась за край прилавка, все еще боясь, что в нем начали узнавать беглеца.
— Нет, Кертис. Я просто думаю, что ты слишком хорош для этого мира.
Ее слова успокаивают и одновременно тревожат мальчика, вот он и предпринимает еще одну попытку сказать комплимент, изо всех сил стараясь, чтобы его слова прозвучали предельно искренне:
— Вы действительно очень красивая, мисс Донелла, такая колоссальная, вызывающая восторг, вы можете жить по своим собственным правилам, как носорог.
Сидящий через два стула Берт Хупер подавился курицей с картофелем фри. Вилка падает на тарелку, он хватает стакан с пепси.
Шипучий напиток бьет в нос, лицо краснеет и раздувается, словно сваренный лобстер, наконец ему удается очистить горло от еды, с тем чтобы тут же загоготать. И этим он, конечно же, привлекает к себе внимание, а заодно и к сидящему рядом мальчику.
Возможно, дальнобойщику вдруг вспомнилась какая-то отменная шутка. Однако его приступ гогота выглядит как бестактность, отвлекающая Кертиса и Донеллу от взаимных извинений.
Божественная Донелла смотрит на него, как рассерженный носорог, для полного соответствия не хватает только угрожающе наклоненного рога.
Все еще гогочущему Берту удается произнести несколько слов:
— О черт... я попал... аккурат... в «Форрест Гамп»!
Мальчик в недоумении.
— Я видел этот фильм.
— Не обращай на него внимания, Кертис,— говорит Донелла.— Мы не в «Форресте Гампе» и не в «Годзилле».
— Я уверен, что нет, мэм. Это большая злобная ящерица.
Берт вновь захлебывается смехом, лицо его еще сильнее багровеет, хотя еды в горле нет. Мальчик опасается, как бы к дальнобойщику не пришлось вызывать врача.
— Если здесь и есть человек, у которого вместо мозгов коробка шоколадных конфет, то он сидит над тарелкой с курицей и картофелем фри,— заявляет Донелла.
— Так это вы, мистер Хупер,— уточняет Кертис. Потом все понимает. О, слезы смеха дальнобойщика — способ борьбы этого бедного, больного человека с одиночеством, жизненными проблемами, болью.— Мне очень жаль, сэр.— Мальчик испытывает глубокую симпатию к этому сидящему за рулем огромного грузовика Гампу, сожалеет о том, что подумал, будто Берт Хупер просто грубиян.— Я готов вам. помочь, если смогу.
И хотя на лице дальнобойщика по-прежнему играет улыбка, мальчик не сомневается, что кажущимся весельем он хочет скрыть неудовлетворенность собственными недостатками.