Страница 38 из 138
— Возможно, крал, — просигнализировала знаками Тедди, жена Кареллы.
Карелла посмотрел на нее, дивясь, как столь широкая и благородная натура могла прийти к одной лишь мысли о жульнической сути ближних вообще.
— В своей фирме, — продолжала она. — Или со счета жены, если у нее он имелся.
— Ну, не думаю, что он — вор, — показал тоже знаками Карелла.
— И все-таки откуда взялись эти деньги?
— Вдруг, — предположил он, — у него есть еще счета? Этот же он скрывал от жены. Так почему бы не утаить и другие? Понимаешь, никак не скажешь, что это была цельная натура. Развелся с Глорией, чтобы жениться на одной блондинке, а потом прилип еще к одной. Может, это был стиль его жизни — держать несколько счетов. На всякий случай. Ты не думаешь?
Тедди смотрела на его руки, точно на телеклипы, где демонстрировались городские банки. Гранитные, храмовые врата, блистающие конторки клерков, красивые белокурые дамы; шампанское, замороженное в серебряных ведерках, тайные страсти под сенью красных шелковых балдахинов...
— Но он искренне любил свою собаку, — показала она.
— О да, — подтвердил Карелла. — А также ветеринара, а также женщину, которая продала эту собаку Маргарет. По десять тысяч обоим, это — как? Маргарет, — объяснил он с помощью знаков, — первая блондинка. А Сьюзен — вторая. Сьюзен. СЬЮЗЕН.
— Возможно, я должна была бы завести щенячий магазин. Или стать ветеринарным врачом.
— Неплохая идея, деньжишки нам бы пригодились... Она отлично все предвидела, правда? Глория. ГЛОРИЯ, первая жена — крашеная блондинка. Все заранее обговорила. Вообрази, каждой дочке по двадцать пять процентов! Тьма мужчин разводятся и напрочь забывают, что у них есть дети... Марк! — заорал Карелла. — Эприл! Даю вам пять минут.
— Вот дерьмо так уж дерьмо, — тоже проорал Марк из гостиной.
Карелла помолчал.
— Но, знаешь, — сказал он потом жене, — мы все еще не можем разыскать вторую дочку, хиппи. Помнишь, я тебе рассказывал?
Тедди кивнула.
— Исчезла! — сказал Карелла. — Ну-ка, погоди, пойду загоню их в постель и вернусь. Я тебе хочу еще кое-что досказать.
Она взглянула на него.
— Когда они заснут, — уточнил Карелла.
Она удивленно поморщилась. Он произнес губами имя "Томми".
Тедди вздохнула.
Близнецы чистили зубы в ванной комнате. Им уже по одиннадцать лет! Надо же, как летит время...
— Марк неприлично выразился, — наябедничала Эприл. — Сказал слово "дерьмо".
— Я слышал, — отозвался Карелла.
— Ты должен его оштрафовать.
— Непременно. С тебя десять центов, Марк.
— А мама слышала?
— Нет.
— Тогда — пять.
— Это еще почему?
— Если только один из вас слышит, как я ругаюсь, значит, полштрафа.
— Что это он придумывает, па? Такого уговора не было.
— Конечно, выдумщик. Десять центов, Марк. На кон.
— Дерьмо. — Марк плюнул в раковину.
— А теперь и все двадцать, — заметил Карелла. — Идите, поцелуйте маму и бай-бай.
— Слушай, — спросил Марк сестру, выходя из ванной, — а почему ты никогда не выражаешься?
— Еще как! — сказала она. — Я знаю словечки почище твоих.
— Тогда почему я ни разу их не слышал?
— А я ругаюсь в темноте.
— Но это просто смешно! — возмутился Марк.
— Вполне возможно, зато не стоит мне ни гроша...
Он слышал, как они пожелали Тедди спокойной ночи, постоял в прихожей, внезапно ощутив чудовищную усталость и вспомнив отца. Когда он и Анджела были совсем детьми, папа всегда рассказывал им на ночь всякие истории. Иногда ему казалось, что отец испытывал от этого большее наслаждение, чем они... Ну, а теперь пробил час телевизора...
— Увидимся завтра утром! — прокричала Эприл. Скромный ритуал. Раз сказала, значит, сбудется. Всегда сбудется на следующее утро. Он развел их по комнатам, взрослые уже, стало быть, и комнаты разные. Сначала он "заложил" в постель Марка.
— А я люблю ругаться, и все тут, — сказал тот.
— О'кей, о'кей. Но тогда плати.
— Это несправедливо.
— А что вообще справедливо?
— Дедушка всегда говорил, что надо быть честным.
— И был прав. Вот и будь.
— Ладно. Буду честным-пречестным.
— Я тоже стараюсь.
Карелла поцеловал его в лобик.
— Спокойной ночи, сынок.
— Спок но, па.
— Я тебя очень люблю.
— И я тебя.
Подойдя к другой комнате, он послушал, как молилась на ночь Эприл, затем вошел и сказал:
— Доброй ночи, мой ангел, спи спокойно.
— Увидимся завтра.
— Да, да, увидимся завтра.
— А вообще-то, па, в темноте я ругаюсь.
— Тогда лучше зажечь свечу.
— Что-что?
— Люблю тебя... — Он поцеловал и ее...
Тедди ждала его в гостиной. Она читала, сидя в кресле, при свете торшера с натурально широким абажуром. Когда он вошел, отложила книгу; ее руки показали:
— Так расскажи же, что хотел.
И он рассказал ей, как прошлой ночью тайком преследовал Томми и видел, как он сел в красную "хонду-аккорд", за рулем которой находилась женщина.
— Уж и не знаю, что сказать Анджеле.
— Сначала сам убедись абсолютно во всем, — вздохнула Тедди.
Их осведомитель сообщил, что недавно видел двух молодых фраеров из-под Вашингтона: одного по кличке Сонни, другого по имени Дик. В заброшенном доме, недалеко от авеню Риттер. С ними была девица, но вот как ее зовут, ему невдомек. Не из Вашингтона, а местная. Все трое "сидят" на крэке.
Такую вот информацию получили Уэйд и Бент примерно в девять вечера от наркомана, и выдал он ее потому, что они арестовали его за взлом аптеки на прошлой неделе. Он сказал, в их среде пробежал слушок, что "легавые" ищут фраера по кличке Сонни.
Его-то он и видел поутру. Сонни, того другого бездельника и их подружку. Ей лет шестнадцать... Ну как, помог он полиции? Дельное сотрудничество? Они сказали, что очень дельное, и бросили его в клетку до десятичасового приезда тюремного фургона...
Указанное здание находилось недалеко от авеню Риттер, там, где некогда стояли элегантные жилые дома. В основном здесь обитали евреи, то поколение, что сменило выходцев, проделавших скорбный путь из России и Польши. Чтобы поселиться в лабиринте улиц южной оконечности Айсолы. Потомки эмигрантов давно покинули этот район Риверхеда. Он стал пуэрто-риканским, хотя и бывшие островитяне тоже дали деру отсюда, поскольку домовладельцам оказалось выгоднее вообще бросить дома на произвол судьбы, нежели за ними ухаживать. В наше время эти улочки, да и сама Риттер, выглядели словно послевоенные Лондон, Берлин или Нагасаки, несмотря на то что Америка никогда не подвергалась воздушным налетам. То, что некогда было бьющим жизнью торговым и жилым центром, в наши дни выглядело подобием призрачного лунного скалистого ландшафта. Отныне здесь громоздились неустойчивые руины, адская смесь из завалов кирпича и нескольких чудом уцелевших строений, обреченных на неминуемую гибель. Здесь не наблюдалось даже жалких и трогательных претензий на спасение. Ничто уже не могло предотвратить неумолимого наступления джунглей там, где когда-то бурлила и пульсировала яркая и богатая городская жизнь.
Сонни, Дик и их малолетняя спутница предположительно ютились в доме 3341 по Слоун-стрит, единственном строении среди жуткой свалки кирпича и бетона, рваных гнилых матрацов, битого стекла, щебня, в обществе диких псов и хищных крыс. По бледно-лунным небесам скользили рваные тучи, когда сыщики, выбравшись из автомобиля, рассматривали это строение. В одном из окон мерцал слабый свет.
Третий этаж.
Уэйд показал на это окошко. Бент согласно кивнул.
Оба не сомневались, что кто-то жег там свечу. Вряд ли то был костер, слишком жарко, хотя, впрочем, эти типы могли поджаривать какую-то жратву. Вероятнее всего, сидели вокруг огня, как индейцы, потягивая крэк. Сонни, Дик и их шестнадцатилетняя подружка. Тот самый Сонни, у которого был пистолет в ночь, когда убили отца Кареллы. Тот самый, у которого до сих пор мог быть все тот же пистолет; конечно, если только он не продал его за лишнюю понюшку крэка.