Страница 41 из 61
На следующий день мы тщательно обследовали все обрывы Ширэгин-Гашуна — там, где Чудинов указывал находки костей динозавров. Кости действительно попадались в небольшом количестве, хотя для неопытного глаза их могло бы показаться очень много — это была обильная костная щебенка, в которую превращается кость, распадаясь на тысячи кусков под действием выветривания. Цельных же костей было немного.
Все же мне посчастливилось найти почти полный скелет небольшого крокодила с прекрасно сохранившимся черепом, а Ефремов нашел верхние челюсти и часть мозговой коробки панцирного динозавра. Е. Д. Конжукова, изучавшая крокодила, назвала его параллигатором, оказавшимся далеким предком современных аллигаторов. Остатки панцирного динозавра исследовал Е. А. Малеев, определив, что они принадлежат сирмозавру, но другого вида, нежели баин-дзаковский, который, как теперь мы знаем, на самом деле оказался пинакозавром. Поэтому за ширэгин-гашунским анкилозавром, действительно отличающимся от баин-дзаковского, сохраняется его родовое название — сирмозавр. Остатки пресмыкающихся были найдены в нижней части разреза Ширэгин-Гашунской впадины, топографически более низкой, чем Нэмэгэтинская, и поэтому, скорее всего, ширэгин-гашунская фауна была несколько древнее нэмэгэтинской, но моложе баин-дзаковской.
Было решено провести в Ширэгин-Гашуне еще один день, чтобы Прозоровский мог заснять барханы Хонгорин-Элису. Их беловатая цепь вырисовывалась на горизонте с восточной стороны котловины.
Утром мы втроем — Прозоровский, я и Александров — отправились на "Козле" на съемку барханов. На глаз до них было не более 25–30 километров. Ефремов остался в лагере, желая еще раз побродить по Ширэгин-Гашуну, а также чтобы упаковать собранные коллекции. С великим трудом пробившись через глинистую часть котловины, мы вышли к холмам Чоноин-Шорголга, которые возвышались в виде двух черных горок, образующих ворота. За ними начиналась равнина, ведущая непосредственно к подножию барханной гряды. Ширэгин-Гашунская впадина осталась за спиной. Вопреки нашим расчетам, только до холмов оказалось около 30 километров, а барханы по-прежнему были на горизонте.
Мы ехали по жуткой безмолвной равнине, заметенной песками и заросшей мелким саксаулом. "Козел" с трудом пробивался на первой скорости, и Иван Михайлович, опасаясь за машину, предлагал уже не раз повернуть назад. Но все-таки не хотелось отступать, не убедившись в полной невозможности начатого предприятия. После 35 километров пути от холмов до барханов, по-видимому, оставалось еще 12–15 километров. Теперь их было видно уже достаточно хорошо. Над серповидными гребешками курилась беловато-серая дымка.
Бархан
Мы проехали еще около 20 километров, пока нам путь не преградила саксаульная роща, заполненная глубокими барханными песками, по которым машина идти уже не смогла. До главной гряды по-прежнему оставалось километров 8-10. Было прямо удивительно: чем ближе мы подъезжали к барханам, тем дальше они от нас отодвигались.
Как нарочно, кинооператор не взял дальний объектив, и съемка с такого расстояния оказалась невозможной. Было уже около двух часов дня. Не позднее, чем через два часа, мы должны были уже возвращаться, чтобы успеть засветло добраться в лагерь. При отъезде мы условились с Ефремовым, что, если сегодня не вернемся, значит с нами что-то случилось и нам необходима помощь. Тяжелая машина не смогла бы пройти через пухлые глины и пески Ширэгин-Гашуна, и Ефремову пришлось бы возвращаться в главный лагерь на Алтан-Уле, чтобы организовать оттуда караван верблюдов. Розыски с караваном заняли бы не менее 10 дней. Поэтому, когда Николай Львович стал меня уговаривать пойти с ним на съемку поближе к барханам, я сначала не соглашался, боясь опоздать в лагерь, но так как было досадно возвращаться ни с чем, я все же поддался уговорам, согласившись только пересечь саксаульную рощу, чтобы лучше видеть барханы. Это было всего 2–2,5 километра пути в один конец и столько же обратно. Оставив "Козла" с его хозяином под одним из кустов (покрышки были усеяны колючками саксаула, и Александрову предстояла большая работа), мы двинулись с Прозоровским в путь.
Пройдя саксаульную рощу, мы установили, что теперь вовсе не видно барханов главной гряды, так как незаметно мы понизились. Это была непредвиденная неприятность: вернуться назад к машине — обидно, идти вперед — рискованно. Уже шел четвертый час. Впереди, километрах в трех, торчал какой-то обрыв, с которого, по-видимому, барханы можно было бы хорошо снять, и мы пошли.
По мере приближения к обрыву он распался на цепь отдельных барханов высотой в 50–60 метров. Они-то и скрыли за собой основную гряду могучих барханов до 120 метров высотой.
Увязая все время в песке, мы через час преодолели это расстояние и взобрались на первый бархан, но… тут оказалось, что за ним стоит более высокий бархан, из-за которого главной гряды по-прежнему не видно. Мы были в полном изнеможении.
Все же, собравшись с силами, мы начали штурмовать второй бархан; с него, как на ладони, мы увидели, наконец, то, что желали. Километрах в 5–7 (не менее) раскинулась главная цепь грозных песков. Барханы все время как бы вздрагивали нервной дрожью — это пробегавший ветер создавал характерную рябь. Над главной грядой нависла сизая пелена, а по гребешкам барханов поднимался легкий дымок. Кроме монотонно свистящего ветра, никакие звуки не нарушали величавого покоя.
Прозоровский приступил к съемке, которая, конечно, вместо предполагаемых пяти минут заняла около часа. Пока мы были увлечены съемкой, ветер начал крепчать, осыпая нас волнами песка. Отдельные шквалы бросали в лицо такую порцию песка, что перехватывало дыхание. Все же мы закончили работу, вернее, полностью израсходовали взятую пленку.
Была уже половина шестого, когда мы повернули к машине, находившейся от места съемки не менее чем за 6 километров. Перед нами расстилалось широкое песчаное поле, поросшее редкой травкой, а за ним длинная полоса саксаула, в которой проглядывали отдельные барханчики. Под одним из них и стоял наш "Козел". Никаких приметных ориентиров не было, кроме наших собственных следов, которые, чем дальше мы двигались, тем более, к нашему несчастью, были заметены песком. Через несколько сотен шагов следы совсем пропали, и пришлось идти наугад. Прозоровский, несмотря на то что нес 16-килограммовую кинокамеру, шагал очень быстро.
Наконец, мы добрались до саксаула и попытались еще раз найти следы, но тщетно — их не было! Мы сбились с правильного пути. Чтобы не расходовать в напрасной беготне наши силы, мы решили идти сейчас направо к виднеющемуся бархану, у подножия которого, по нашим расчетам, находилась машина; если же ее там нет, то взобраться на верхушку бархана и ждать наступления темноты, а с ней и сигнала шофера либо костром, либо трассирующими пулями.
Итак, мы повернули направо. Было уже 7 часов вечера. Ноги, проделавшие без отдыха километров 12 по сыпучему песку, отказывались идти. Во рту давно уже пересохло, и губы потрескались. День, как назло, был очень жаркий и тягостный. Вокруг только безучастная пустыня. Хотелось лечь и не двигаться, но надо было бороться, бороться за жизнь! Вскоре высокие кусты саксаула скрыли от меня кинооператора, шагавшего немного поодаль. Я звал его, но ветер относил мой голос в сторону, и я поплелся один. Пройдя с километр или более, я вдруг заметил, как что-то блеснуло в кустах. "Лобовое стекло "Козла""! — мелькнула у меня мысль. Это придало мне энергии, и я зашагал бодрее. Действительно, через несколько минут я увидел метрах в 700–800 длинную фигуру Александрова, державшего в руках винтовку. Он сигнализировал нам, стреляя из винтовки, но не учитывая, что при сильно гудящем ветре звук выстрела просто не слышен.
Через четверть часа я был уже около машины. Прозоровский не пришел: что с ним случилось, мы не знали. Я велел немедленно выезжать на пригорок и зажечь костер, дым от которого хорошо виден и днем. Едва машина тронулась, как где-то неподалеку раздались крики, и мы увидели среди кустов саксаула белую фуражку, которой махал нам Прозоровский метрах в 200 справа.