Страница 39 из 63
— По-твоему, все, что произошло, надо забыть? Ты думаешь, я каждый день привожу человека к месту, где его убивают?
Ирина заплакала и снова прижалась к нему. Всхлипывая, спросила:
— И что мы теперь будем делать?
Последние две недели Поздняков часто вспоминал генерала Защепу, мечтавшего выспаться. Кирилл Фомич теперь тоже спал плохо, то и дело просыпался, много курил и только изредка проваливался в сон, который вскоре прерывался, и все шло по кругу.
Вот уже месяц прошел с того дня, как Поздняков переправил через границу Защепу. Переправлял со всеми предосторожностями, снабдив документами и легендами на все случаи жизни, но понимал, что все эти бумажки помогут только в том случае, если Защепу не возьмут. Неважно, кто это сделает, результат будет один и тот же.
Впрочем, генерал к этому относился проще. Он так и сказал:
— Мне приятно, Кирилл Фомич, что вы так обо мне заботитесь и опекаете, но имейте в виду, что выбор свой я сделал сам, и сделал его совершенно осознанно. Неужели я в мои годы буду на кого-то ссылаться?
Позднякову в голосе Защепы послышались даже нотки сердитого недовольства, и он ответил:
— Я могу сказать о себе то же самое, и если я волнуюсь, а тут вы правы, волнуюсь, то только за дело.
За две недели до этого пришел долгожданный ответ из Парижа. Ответ одного генерала (Кутепова) другому (Защепе).
Защепа в своем письме, переправленном по всем правилам конспирации, просил о встрече, аргументируя такую необходимость «чрезвычайными обстоятельствами».
Ответ пришел нескоро, и была в этой неспешности грубоватая демонстрация: дескать, как захочу, так и поступлю.
Защепа откровенно обиделся, ответ обозвал «солдафонством» и весь вечер костерил Кутепова, поминая ему все, что только знал, а еще более, — слыхал от других. Потом успокоился, и дальнейшее обсуждали уже сугубо по-деловому, возражая друг другу и перепроверяя собственные аргументы.
Кутепов, согласившись «уделить возможную толику времени», заранее заявил, что круг сотоварищей по РОВСу не разрешит ему покинуть Париж, следовательно, Защепе предстоит изыскивать возможность прибыть к нему самостоятельно.
— Вы смотрите, так и пишет «прибыть», — злобно ухмылялся помолодевший лет на десять Защепа. — Штафирка, а туда же.
Потомственный военный Защепа не щадил Кутепова с его гимназическим образованием.
— Штафирка-то штафирка, а до Парижа вам добираться рискованно, — попытался остудить его Поздняков.
— Вы, уважаемый господин чекист, этого прощелыгу не знаете. Я в Париж-то и не собираюсь, — спокойно доложил Защепа и демонстративно закурил.
Потом еще более демонстративно хлопнул себя по лбу:
— Вот глупец! Проболтался, хотя спокойно мог деньги, выданные вами на поездку в Париж, просидеть в каком-нибудь кафе в Варшаве или Кракове с очаровательной паненкой. Польки, польки, — улыбнулся, закатывая глаза генерал.
— Вы, Лев Ефимович, — в тон ему отвечал Поздняков, — не забывайте, что ответ будете держать по всей строгости закона.
— Да, какая же вам разница, куда я потратил бы деньги, друг мой? Вам нужен результат, — снова хохотнул Защепа.
— Именно, — уперся пальцем в Защепу Поздняков.
— А результат будет. Поверьте, это сейчас Сашка строит из себя полубога в кисее. Как только ему доложат, что я пересек границу, сам прибежит хоть куда, поверьте, уж я-то его знаю! Прибежит! Будет, правда, фанфаронствовать, надувать щеки, будет требовать подчинения, но прибежит непременно.
Поздняков спорить не стал, повторил только, что единственная цель поездки — рассказать Кутепову о давно созданной тайной организации и о том, какая мощь собирается в недрах Совдепии, стонущей от большевиков.
Уходил Защепа через Украину в Польшу. Район выбирал сам из тех, которые предложил Поздняков. На вопрос — почему именно там, ответил бесхитростно: воевал там в германскую, своими ногами исходил, так что в случае опасности и в одиночку могу спастись.
Шел с контрабандистами. Контрабандисты — это вам не госслужба, люди дела и никакой идеологии.
Сроки Поздняков начал было оговаривать, но, увидев чуть насмешливый взгляд Защепы, и сам ухмыльнулся:
— Вы правы, какие тут сроки могут быть…
Защепа понимающе заключил:
— Поверьте, мне и самому там лишнего быть не хочется.
И вот уже второй месяц генерала нет.
Поздняков даже себе в глубине души опасался признаваться в этом, но он начинал бояться, и для этого были причины.
Сейчас, когда требовалось только терпеливое ожидание, было время еще раз проанализировать все случившееся, готовясь к развитию дальнейших событий в любом направлении. Из всех возможных продолжений Поздняков меньше всего боялся, что Защепа его просто переиграл.
Могло быть, что Защепа, опытный человек, заметил слежку и сыграл на опережение?
Могло, и искренность Защепы могла стать частью этой игры.
И, когда он откровенно рассказывал о тех обстоятельствах, которые не дали ему уйти из России, о своем ранении, о Марианне, которая спасала его, скитаясь с ним, полуживым, по деревням и хуторам, он мог продолжать эту игру.
Он ведь так и не сказал, где они расстались. Защепа говорил, что не помнит, и говорил об этом скупо и, пожалуй, со злостью, которая должна была скрыть его искреннее огорчение, его личную трагедию, но и это могло быть тонкой игрой. Кто теперь знает…
Можно было, конечно, навести справки о Защепе в Москве, но Поздняков понимал, что такой запрос из Туркестана сразу будет замечен и вызовет много вопросов, а то и особое выяснение обстоятельств такого интереса.
Впрочем, если честно, Поздняков ни разу не поймал Защепу на противоречиях или неточностях, ни разу генерал не уходил от ответа, демонстрируя полную открытость.
Ну, а если не было открытости, а была затаенность?
Если первый ход сделал генерал, сев за стол тогда в столовой, и ответный ход Позднякова был им заранее рассчитан, и после этого все шло по его генеральскому плану?
Если Защепа сам готовил ходы и оборачивал себе на пользу, а чекист считал их своей инициативой?
Вот, в конце концов, и выбрался из враждебного окружения без потерь, а?
Могло быть такое? Вполне!
А могло быть и так, что Защепа, оставшись в Совдепии, в самом деле изменил свои взгляды, о чем так много они говорили с Поздняковым, и сам во все это верил. Верил до тех пор, пока не встретился снова со своими боевыми друзьями! Встретился, и взыграло ретивое.
Почему-то, размышляя над этим вариантом, Поздняков поймал себя на том, что напевает «Помню, я тогда молодушкой была» и усмехнулся: да уж была молодушкой, была!…
Итак, встретился с товарищами и простил им все обиды, забыл все, о чем думал тут годами?
Не исключено, если говорить честно.
Правда, быстро утешил себя Поздняков, это было бы неплохо. Если только Защепа там, в Париже, осядет, то быстро проявится. С его-то опытом, а еще важнее — со знанием сегодняшних советских реальностей, он быстро войдет в высшие круги эмиграции!
Тогда можно будет думать о дальнейшем сотрудничестве. Это, конечно, не та операция, о какой мечталось, но все-таки…
Могло, рассуждал Поздняков, случиться и совсем плохое. Защепу могли разоблачить «там», за кордоном. Разоблачить и просто ликвидировать без всякого шума.
В конце концов, кто в Европе будет искать Защепу? Его и не знает никто. Но это — если ликвидируют.
А если разоблачат и захотят использовать против Позднякова?
Пришлют, например, весточку: дескать, если не согласитесь сотрудничать, признания Защепы станут известны. Тоже возможно, и это уже опасно.
Ну, и самый крайний вариант Поздняков обдумывал почти с самого начала, едва проводив Защепу, и все равно возвращался к нему каждый день.
Генерала могут взять на обратном пути. Искренне сотрудничая с одним чекистом, он так же искренне может рассказать обо всем и другим. Генералу-то какая разница? Ему жить хочется…