Страница 51 из 95
Вот бы увидел ее сейчас Бабалы!
Ей вдруг почудилось, что он идет ей навстречу из таинственной глубины зеркала. Ворот рубашки распахнут, и видны почерневшие от солнца шея и грудь; волосы и лицо покрыты пылью, а глаза смотрят выжидающе, требовательно. Ей даже послышался оклик: «Аджап-джан!», и она вздрогнула, а видение тут же исчезло, и в зеркале осталась одна Аджап, с лицом озабоченным, утомленным, чуть опечаленным…
Между ней и Бабалы лежала пустыня. Двести километров песков, двести километров, казавшиеся бесконечными…
Как ей хотелось сейчас быть рядом с ним! Сев за стол, она достала из сумочки и поставила перед собой фотографию Бабалы. Долго глядела на нее…
Аджап успела не просто соскучиться — она истосковалась по любимому. И тревожилась: как-то он там, один, в своем Рахмете? Тоже, наверно, беспокоится о ней и мучается из-за затянувшейся разлуки. В его чувствах Аджап не сомневалась: он никогда не скрывал их от нее. Ей вспоминались встречи с Бабалы — и первая, когда они смущенно мямлили что-то, боясь поднять глаза друг на друга, и другие, с «подкалываньями» и обидами, — обычно Аджап поддразнивала Бабалы, и та, предпоследняя, когда она оставила Бабалы в Ленинском сквере, обидев в который уж раз… Она ораву же пожалела об этом — а теперь готова была ругать себя не только за этот вечер, но за все свои «фокусы», которые ее забавляли, а Бабалы причиняли боль. Зачем она с ним так? Ведь он же по-настоящему ее любил, да и она знала, что только с ним будет счастливой.
После отъезда Бабалы она рассказала о нем родителям. И они, еще не видя суженого своей дочки, в которой души не чаяли, приняли его в свое сердце и часто потом заводили речь и о нем, и о его отце Арты-ке, которого хорошо знали, и о предстоящей свадьбе.
Вместе с дочерью они страстно мечтали о том, чтобы после окончания института ее послали в Рахмет.
А она попала в Карамет-Нияз.
И с первых же дней Аджап увлекла ее работа. Бытовая неустроенность, пыль, долгие утомительные дороги — ничуть не испугали Аджап. Чувство ответственности, самостоятельности поднимало ее в собственных глазах. Она уже оказала помощь не одному больному, несколько раз чужая беда заставляла ее забираться в глубь пустыни. Она возвращалась оттуда, вот как сегодня, усталая — и довольная. Она радовалась, что выполняет свой долг перед людьми, и старалась делать это как можно добросовестней. За работой она порой забывала о Бабалы…
Сейчас же, когда она осталась наедине с собой, сердце у нее щемило — от любви и тоски.
Оторвав взгляд от фотографии, Аджап посмотрела на часы. Пора уже было идти к Попову. Она спрятала карточку в сумочку, причесала волосы и отправилась в контору Карамет-Ниязского участка.
Евгений Власович принял ее радушно, еще раз поблагодарил за помощь больному в Ничке, долго расспрашивал, как обживается она на новом месте, не нуждается ли в чем, нет ли каких нехваток в поликлинике…
Добродушно улыбаясь, пошутил:
— Наверно, после Ашхабада вы себя чувствуете так, будто угодили из рая — в ад?
— Вот уж нет, Евгений Власович! — торопливо возразила Аджап. — Я ведь внутренне подготовилась к любым трудностям и неудобствам.
— Все-таки Ашхабад — это Ашхабад…
— Жить там, конечно, легче и удобней. Зато здесь работать интересней!
Попов взглянул на нее с любопытством, и Аджап горячо продолжала:
— Понимаете, люди здесь какие-то особенные. Для них дело, которое они делают, — прекрасное и великое, потому и работают все самоотверженно, даже подвижнически. И я тоже ощущаю себя сопричастной этому великому делу.
— Не романтизируете ли вы нашу стройку, Аджап Моммыевна?.. Люди-то у нас встречаются всякие. В этом особенность и беда любого большого строительства.
— Я знаю, — кивнула Аджап. — Даже пословица говорит: в горах встретишь волка, в народе — вора. Я сама убедилась: попадаются среди строителей и проходимцы, которым ничего не дорого. Но сама стройка отметает их, как ветер — полову, она как бы подбирает людей по росту себе… Ведь у строителя Большого канала должен быть особый характер, верно?.. И когда видишь настоящих строителей, то и самой, хочется быть вровень с ними.
— Честное слово, Аджап Моммыевна, не примите это за лесть — но я слушаю вас просто с удовольствием.
Про себя Евгений Власович подумал чуть лукаво: ай, Бабалы Артыкович, знал, кого выбрать себе в подруги!.. До чего ж они подходят друг к другу, он и эта молодая, увлекающаяся докторша!
Пригладив пальцами свои густые брови, чтобы скрыть улыбку, которая готова была выступить на его лице, Попов добавил:
— Мне нравятся ваши горячность и искренность. Разрешите, Аджап Моммыевна, и мне быть откровенным с вами?
— Конечно, Евгений Власович!..
— М-м… Дело, видите ли, в том, что человека порой устраивает сама работа — и не устраивает место работы. И бывает, что строители обращаются к нам с просьбами: перевести их с одного участка на другой, где у них — друзья, родные… Ну, либо какие другие интересы. Мы обычно эти просьбы удовлетворяем: стройка-то одна, и, как известно, от перемены мест слагаемых общая сумма не меняется. Так вот, Аджап Моммыевна, если и у вас имеются свои «интересы», ну, там, в Ничке, или в Мары, или еще где-либо, то как бы вы ни подходили нам — мы вас можем отпустить. Конечно, при условии, что другое место будет в пределах строительства.
Аджап сразу догадалась, что тут не обошлось без вмешательства Бабалы. Мысль об этом была ей приятна. И она чуть было не выпалила: «Переведите меня в Рахмет!», но тут же вспомнила, что ведь в Рахмете есть уже новый врач, направленный туда министерством.
После некоторого раздумья Аджап сказала:
— Если честно, Евгений Власович, то я, когда нас распределяли, просилась в Рахмет. Но поскольку просьбу мою сочли, видимо, неосновательной и направили в Карамет-Нияз, то здесь я и должна работать. Ведь стройка-то, как вы сказали, одна, и заниматься своим делом здесь, я думаю, не менее интересно, чем в каком-либо другом месте.
— Вы это искренне, Аджап Моммыевна?
— А зачем мне играть с вами в прятки? Да, по некоторым причинам мне хотелось бы в Рахмет. Но мой долг работать там, куда меня послали. В Рахмет направлен другой врач, Аннакули Дурдыев, Умница, золотые руки. Ему бы везде были рады. Но он родом из тех мест… Пусть он и остается в Рахмете, Так будет справедливей.
— Вы сказали, что и у вас есть причины добиваться перевода в Рахмет…
— Добиваться я ничего не хочу!..
— Извините за неверную формулировку… Эти ваши причины, должно быть, тоже достаточно веские?
— Это неважно.
— Принципиальный вы товарищ Аджап Моммыевна. — Аджап не поняла, в осуждение это было сказано или с одобрением, а Попов, взяв со стола какую-то телеграмму, пробежал ее глазами и снова обратился к Аджап: — Значит, не желаете переводиться в Рахмет?
— Во всяком случае, не собираюсь поднимать вопрос о переводе.
— Мда. А вот другие его подняли, вопрос этот… Прошу ознакомиться с приказом вашего министра. — Попов протянул Аджап телеграмму. — Вы переводитесь на работу в Рахмет, а Дурдыев к нам, в Карамет-Нияз.
Аджап прочла телеграмму, на лице ее отразилось недоумение:
— Я ни о чем не просила министра!
— Кто-то сделал это за вас. — Попов улыбнулся: — Не догадываетесь, кто?
Лицо Аджап залилось краской: она-то хорошо знала, чьих рук это дело.
Притворившись, будто он не заметил ее смущения, Попов спокойно сказал:
— Вчера, по рации, со мной соединился Бабалы Артыкович. Вы его знаете?
— 3-знаю…
— Вот он тоже сказал, что знаком с вами. И требовал, во имя исполнения министерского приказа, срочно отправить вас в Рахмет. У меня на участке, говорит; почти одни мужчины, нам нужна женщина-врач, чтобы облагораживать грубые мужские души — ну, и, конечно, исцелять больных.
— Он действительно так сказал?
— Ну… не совсем так. Но, в общем, он убедил меня — хотя я ему и заявил, что мы вовсе не хотим расставаться с таким доктором, как вы. Бабалы Артыкович, видно, сильно рассердился на меня… И напрасно. Я решил пойти ему навстречу. Собирайтесь, Аджап Моммыевна, самолет ждет вас. Ваш коллега, товарищ Дурдыев, согласился работать в Карамет-Ниязе и вот-вот должен прибыть к нам. За вами хотел прилететь сам Бабалы Артыкович, но его неожиданно вызвали в Ашхабад, каяться во всех совершенных и несовершенных грехах перед коллегией министерства. Но в Рахмете есть кому встретить и принять вас. Поверьте, я очень сожалею, что приходится прощаться с вами, но что поделаешь!