Страница 40 из 103
— Ты что пялишь зенки куда-то в одну точку? — спросил Рыжий, перехватив взгляд Валерия.
— Я вижу огонь в окне, где меня ждут уже три дня. А я боюсь туда идти.
— Что, наломал дров?
— Нет, дров не ломал. Меня изломали, — сквозь зубы болезненно процедил Валерий.
— Зря ты куксишься, дружище. Тебе нужно хорошую чувиху. В тебе бродят лишние силы. А в мужике, как в котле паровоза, когда давление превышает норму, чтобы не разорвало котел, излишки пара выпускают через золотниковую коробку. Секешь, о чем говорю?
— Я не знаю вашего жаргона. Лучше спой, ты хорошо и душевно поешь.
Рыжий тихо провел по струнам гитары пальцами и, осклабясь в кривой улыбке, предложил:
— Хочешь, спою тебе про первую свою любовь?
— Любовь?.. Неужели ты можешь любить?
Рыжий, словно не расслышав слов Валерия, пробежал пальцами по струнам и тихо грудным голосом запел:
Поморщившись, Валерий закачал головой:
— Не нравится мне эта песня. Пошлая.
— А мне не нравится, что ты рассиропился как медуза.
— Больше я с вами в Софрино не поеду.
Рыжий резко оборвал гуд басовых струн и повернулся к Валерию.
— Предупреждаю: о нашей поездке в Софрино забудь! А то, как мелкая мушка, попадешь в такую паутину, что не выпутаешься.
Валерий, рассеянно глядя в звездное небо, с расстановкой сказал:
— Пить с вами я больше не буду. Меня от вина рвет и кружится голова.
— Ничего, голова не флюгер, покружится, покружится и перестанет. По себе знаю. — Рыжий воровато огляделся по сторонам. — А еще чемпион Москвы!..
— Оставь меня одного. Я хочу побыть один, — с трудом произнес Валерий. — Я устал от вас… От всех!..
— Может, у меня заночуешь? Все-таки так поздно возвращаться домой — только колготить соседей.
— Хватит мне двух дней и вчерашней ночи. У меня такого еще никогда не было. Я боюсь вас всех…
Рыжий пренебрежительно провел пальцами по губам Валерия.
— Эх ты… Сексот-шестнадцать!.. И это вместо благодарности за хлеб-соль. Приютили его, приголубили. Ну что ж, утро вечера мудренее, как говорят старики. — Он посмотрел на часы, встал и сверху вниз бросил хрипловатым баском: — Завтра в семь вечера жду тебя в "Сокольниках". У павильона американской выставки. Не забудь — ровно в семь. — Рыжий тронул струны гитары и, слегка склонившись над Валерием, спросил: — А вот эта нравится? — И тихо запел:
— И эта не нравится. Что-то в ней есть нехорошее, — устало сказал Валерий.
— Ничего, поживем — понравится. Стерпится, слюбится. — Рыжий приложил ладонь к груди. — Адью, маэстро. До завтра!.. Встретимся на баррикадах. — С этими словами он круто повернулся и быстро направился в сторону затемненной арки.
Некоторое время Валерий сидел один, облокотившись на колени и низко свесив голову. В ушах стоял тошнотный звон. Так прошло минут двадцать. Домой идти было страшно. Он не знал, как справится с этим ударом мать, какими словами рассказать ей, что он был в Смоленске и его, как бездомного щенка, отогнали от могилы отца. Вот уже двое суток, как он скитается по Москве и Подмосковью. Сутки провел в Софрино, где он с Рыжим и его друзьями выпили много водки. Потом пили розовый терпкий портвейн и еще какую-то мутную гадость, которую Рыжий называл "бормотухой". Были какие-то девушки, одна из которых целовала Валерия в губы. Хозяйка дачи, почти глухая старушка с омерзительным лицом в бородавках, водку пила наравне со всеми. "Ничего бы этого не было, если бы не потерял ключи от квартиры. И где я их мог потерять?.. Неужели в Смоленске, когда красил ограду?.. — Мысли, одна мрачнее другой, лезли в голову Валерия. — А потом, что это за чемодан, который мне передали, когда они все трое вышли из-под арки двора? Он такой тяжелый… Не легче был чемодан и у Рыжего. Он аж сгибался под ним. И потом, зачем таксист несколько раз оглядывался назад и пристально смотрел то на меня, то на Рыжего? Так люди смотрят лишь тогда, когда хотят запомнить человека. Почему они так спешили в Софрино?.. На счетчике, когда Рыжий расплачивался, было двадцать три рубля, а Рыжий заплатил три новенькие десятирублевые бумажки и не взял сдачи. С чемоданами что-то нечисто… И зачем я, когда приехал с Белорусского вокзала, пошел ночевать к Рыжему? Лучше бы провел ночь на вокзале или у кого-нибудь из ребят".
Валерий не слышал, как сзади к нему подошел дворник и положил на его плечо руку. Он испуганно вздрогнул и поднялся со скамьи.
— Это вы, дядя Сеня?!
— Кому же, как не мне, полуночничать? А ты хорош, хоро-о-ош гусь… Хоть бы мать пожалел.
— А что я ей сделал плохого, дядя Сеня?
— Задурил… Окончательно задурил. Али мать хочешь и могилу вогнать?
— Мать?.. В могилу?.. — По лицу Валерия скользнула горькая усмешка. — Я теперь не верю ни в какие могилы. Все покойники в них перепутались. Да, да, дядя Сеня, перепутались. Они, покойники, смеются над нами, потому что живем и умеем красиво лгать. Слышал такую песенку:
— Тебя что, за руку домой отвести или позвать участкового, чтобы в вытрезвитель отправить? — в сердцах сказал дворник. — Домой!.. Сейчас же домой!..
— Домой? — Широко, как в крайнем удивлении. Валерий раскрыл глаза и смотрел на дворника так, словно тот сказал несусветную чушь. — Что значит домой?.. Ах, домой?!. — И нервно, словно в истерике, рассмеялся. Потом, будто вспомнив что-то очень важное и значительное, скалясь все в той же болезненной и желчной улыбке, проговорил: — А такую песенку слышали, дядя Сеня? Ее поют маленьким детям, — Дирижируя сам себе, Валерий тихо и вкрадчиво запел:
Неожиданно оборвав пение, Валерий посмотрел туда, где было освещенным одно окно.
— У меня тоже, дядя Сеня, был свой дом, но его похоронили на смоленском кладбище,
— Уж не жар ли у тебя, парень? — Дворник поднес ко лбу Валерия шершавую ладонь. — Или, чего доброго, уж не рехнулся ли ты в Бресте? Кому говорят — сейчас же домой!.. Или милиционера кликну! А то и сам отведу! Я с тобой еще совладаю!
— Дядя Сеня, присядьте на минутку, я хочу с вами поговорить. А то у меня на душе такой тарарам, что… — Валерий расслабленно махнул рукой и опустился на скамью. — Ну, присядьте же, дядя Сеня.
Сел и дворник, все еще не понимая, что творится с парнем, которого он всегда считал примерным и воспитанным.
— Ну что ж, давай поговорим, если у тебя наболело.
— Дядя Сеня, у вас был отец? — еле слышно и как-то болезненно, словно сам этот вопрос причинял ему физические страдания, спросил Валерий.
— Отец?.. — Дворник хмыкнул и расправил усы. — А как же? Не ветром же я нагулян? Даже у воробья, у крохотного мышонка и то есть отец.
— А у вашего отца тоже был отец? — все тем же тоном безысходной горечи спросил Валерий.
Дворник сердито крякнул и, считая, что его мальчишка разыгрывает, сказал с ухмылкой:
— Нет, моего отца вытесали из ребра Адама.
— А у вас, дядя Сеня, есть дети?
— Есть, и хорошие дети. Своими детями горжусь. Все, почитай, в люди вышли.