Страница 23 из 103
— Написал бы, да поезд уже ушел. Диссертация и так набита материалом, как московский трамвай в часы пик.
— А ведь обещал.
— Мало ли что я кому обещал. Когда я это обещал, я же не знал, что они преподнесут мне подарок. А дареному коню в зубы не смотрят. А потом — что это за морализирование? Уж не хочешь ли ты упрекнуть меня в нечестности?
Видя, что муж уже на грани раздражения, Вероника Павловна решила обострившийся разговор перевести на шутку.
— Ты прав, Альберт. Студенты и преподаватели художественного училища далеко не данайцы.
— Какие данайцы? — насторожился Яновский.
— А помнишь древний афоризм: "Бойтесь данайцев, дары приносящих".
Теперь Яновский расхохотался от души.
— Гениально!.. Первый раз слышу этот афоризм. Запишу его и запомню.
— Только обязательно познакомься с историей зарождения этого афоризма.
— Спасибо за совет! — с нарочитым подобострастием, делая реверанс, произнес Альберт. Он не любил, когда ему непрошено советовали. Особенно жена, врач по профессии.
Просив взгляд, на Веронику Павловну, отчужденно сидевшую на диване, он спросил:
— Ты нездорова?
— Боже мой, что я делаю? Что делаю?..
— К чему эти терзания и заламывание рук? Что-нибудь случилось?
— Лгу, лгу и лгу… И нет конца моей лжи. Не могу остановиться.
Догадавшись, что ее так волнует, Яновский решил утешить жену:
— Ложь во спасение не грешна. Этот закон жизни идет из древности. — Яновский сел за стол и принялся раскладывать только что привезенную от машинистки главу рукописи.
— Боюсь, что моя ложь во спасение будет роковой в судьбе Валерия. Он такой ранимый. Сейчас он сказал мне такое, что я думала, у меня вот-вот остановится сердце.
— Что же он сказал тебе? — раскладывая листы рукописи, механически задал вопрос Яновский.
— По ночам ему снится отец. Снится все чаще и чаще. Он видит его лицо, его улыбку… Не слышит только голоса, мешает гул самолетов.
— Ему снится не отец, а твоя легенда об отце.
— Называй как хочешь. Страшит одно — эта легенда может лопнуть как мыльный пузырь. Что тогда я скажу сыну?
Яновский демонстративно приложил руку к сердцу, лицом изображая нестерпимую боль.
— За эти три года, пока мы живем с тобой, ты так много сил отдаешь анализу своих страданий. Психологическое самоистязание!..
— С кем же мне поделиться своими тревогами, как не с мужем. Первый год ты не был таким черствым, Альберт. А сейчас… — Вероника Павловна не договорила то, что хотела сказать.
— Сейчас у меня канун защиты! Последняя атака!.. А ты меня отвлекаешь вопросами, которые решаю не я. Тебе же советовали знающие люди сходить к депутату по нашему избирательному округу и к инспектору милиции по делам несовершеннолетних. Сама же говорила, что инспектор прекрасный человек, я ее видел хоть накоротке, но она мне понравилась. Умница.
— Завтра я к ней иду. Мы уже договорились. Если ее не отвлекут другие, неотложные дела, то она меня примет во второй половине дня.
— Ну и прекрасно!.. Она тебе поможет! — Яновский хотя и участливым тоном, но говорил все это механически, лишь бы не молчать, а сам скрупулезно-внимательно раскладывал листы рукописи диссертации.
Когда Вероника Павловна вышла из комнаты, Яновский достал из книжного шкафа толстый блокнот с твердыми корками. В этот блокнот он записывал афоризмы, меткие выражения, изречения мудрецов и классиков, которые при случае иногда пускал в ход.
Открыв нужную страницу, он записал: "Боитесь данайцев, дары приносящих". И на клочке бумаги сделал пометку: "Расшифровать "данайцы". Пометку вложил в то место блокнота, где был записан афоризм.
Глава седьмая
О том, что Валерий — внебрачный ребенок, не знали ни соседи по дому, ни в школе, ни коллеги Вероники Павловны по работе. С родственниками, живущими в другом городе, от которых была скрыта тайна рождения сына, связь была давно оборвана. Одна лишь бабушка Валерия, которая в свое время тяжело пережила разрыв Вероники с Сергеем (знала она и причину разрыва), с тревогой в душе ждала совершеннолетия внука, когда она должна полезть в свой кованый сундучок и достать оттуда запечатленное в конверте свидетельство о рождении Валерия.
На прошлой неделе Вероника Павловна навестила мать, и они долго говорили о Валерии, о том, как лучше избежать раскрытия им тайны его рождения. Мать Вероники еще полгода назад беседовала по этому вопросу с одним авторитетным и знающим юриспруденцию человеком, скрывая при этом, что она говорит о своем внуке. Этот человек сообщил ей, что вопрос ее по действующему законодательству почти неразрешимый. А еще этот осведомленный в юриспруденции человек сказал матери Вероники Павловны, что в Президиуме Верховного Совета СССР сейчас разрабатываются Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о браке и семье и что по этому закону вопрос об изменении записи об отце в свидетельстве о рождении, где в графе "отец" стоит прочерк, будет решен положительно. Он даже растолковал ей, что практически это будет решаться совсем несложно: мать ребенка, родившегося до первого октября 1968 года, вправе подать в орган загса заявление о внесении в книгу записей о рождении сведений об имени, отчестве и национальности ребенка, а фамилия ребенка в новом свидетельстве становится по фамилии матери.
Это сообщение обрадовало Веронику Павловну и ее мать. Фамилия летчика-испытателя, похороненного на смоленском кладбище, совпадала с фамилией Вероники Павловны, а поэтому мать и бабушка Валерия ждали того светлого дня, когда обе они снимут с души холодный и тяжелый камень, который давил их с тех пор, когда Вероника Павловна шестнадцать лет назад вышла из загса со свидетельством о рождении сына, где в графе "отец" стоял прочерк. Но когда?.. Когда будет принят этот закон?.. Тот же юрист сказал бабушке Валерия, что проекты некоторых законов разрабатываются годами и что рассмотрение их, обсуждение и принятие на сессии Верховного Совета СССР требуют немалого времени.
И все-таки… Все-таки жила в душе Вероники Павловны смутная надежда на помощь со стороны инспекции по делам несовершеннолетних, в функции которой, как ей сказали, входит не только воспитательная работа среди трудных подростков, но и профилактическая помощь молодым людям, в судьбе которых назревает драматический надлом.
Неделю назад Вероника Павловна об этой слабо мерцающей надежде доверительно сказала мужу, на что он, встав в позу, прочитал стихи из Шекспира:
С надеждой раб сильнее короля,
А короли богам подобны!..
Даже сам тон, которым были прочитаны эти строки, и наигранно высокомерное выражение лица Яновского обидели Веронику Павловну и заставили надолго уйти в себя.
Целую неделю Вероника Павловна ходила как потерянная, мысленно строя план своей предстоящей скорбной исповеди, в которой она решила рассказать всю правду, скрыв лишь некоторые подробности, которые не могли не уронить ее в глазах другого человека как женщину.
И вот она пришла за помощью в милицию к инспектору по делам несовершеннолетних — к Калерии Александровне Веригиной. Из беседы, которая длилась около часа, инспектору было все ясно: мать не находит себе места и душевно страдает оттого, что наступило время, когда ей нужно было или раскрывать перед сыном свою ложь, или находить какие-то пути к тому, чтобы получить новое свидетельство о рождении сына.
Калерия понимала, что просьба несчастной матери очень сложна и неординарна и в ее практике встречается впервые. Знала она только одно, что по существующему законодательству о семье и браке вопрос этот не может быть решен положительно. Разве только по решению суда, и то надежд на это было мало.
— Каким вы предвидите поведение вашего сына, если он узнает тайну своего рождения? — спросила Калерия, чтобы яснее представить себе характер сына Вероники Павловны.
— Для него это будет целая трагедия, — Вероника Павловна с трудом сдерживала слезы. — Если бы я знала, что любовь к "погибшему" отцу-летчику у него будет почти религией, я бы ни за что не пошла на это, И все было бы гораздо проще. А сейчас… Когда ему было двенадцать лет, он все лето просил меня: "Мама, давай съездим на могилу папы…" Я находила десятки причин, которые мешали этой поездке. Потом он как-то ушел в себя, замкнулся… А недели за две перед школой мой сын пропал. Я думала, что он, не предупредив меня, уехал к бабушке. Поехала к ней, по его там не было. Я обзвонила всех знакомых, — кроме сочувствия и успокоений, что, наверное, с кем-нибудь из друзей уехал на дачу, ничего не было. Ночь была страшной! Я думала, что сойду с ума, звонила в институт Склифосовского, заявила в милицию, наконец с ужасом набрала номер телефона морга и в ожидании ответа почувствовала, что я вот-вот умру. Но там сказали, что в морг за последние сутки детей не поступало. На второй день я посмотрелась в зеркало и не узнала себя — начала седеть. — Вероника Павловна, вытирая платком слезы, которые она не могла остановить, словно вторично переживая теперь уже давнишние материнские страдания, продолжала рассказывать: — К исходу вторых суток, уже вечером, как сейчас помню, это была суббота, вдруг в коридоре длинный звонок. Так звонил только Валерий, когда он бывал голоден или когда спешил сообщить какую-нибудь свою мальчишескую радость. Я метнулась к двери, руки дрожат, не могу открыть запор… Наконец открыла дверь и чуть не задохнулась от радости и счастья. На пороге — он… Стоит и весь сияет! Глаза горят, такой счастливый и радостный, каким я его еще никогда не видела. Целую его, а сама плачу… Спрашиваю: "Где же ты пропадал двое суток?" — а он, будто ничего не случилось, отвечает: "Я ездил в Смоленск!.. Был на могиле паны!.. Принес с Днепра желтого песку, посыпал вокруг могилы, положил цветы…" С тех пор все началось… — Вероника Павловна умолкла, опустив голову.