Страница 41 из 49
На север Амурской области в это время с Ледовитого океана надвигался длительный холодный циклон. Синоптики предсказывали лютые морозы с ветерком в течение двух недель. Коренные дальневосточники не припомнят такой свирепой стужи. Это пострашнее любого стихийного бедствия. С пожаром, наводнением можно бороться, а как противостоять сатанинскому холоду, когда лопаются детали машин, когда топор отскакивает от дерева, как от стальной болванки?
Каштан хмурился.
— Что же мы, полмесяца баклуши бить будем?.. — неизвестно кого однажды спросил он. И добавил: — Не дело. Я — к начальству.
Вернулся он еще мрачнее: Иннокентий Кузьмич и Дмитрий по-прежнему запрещали выходить на работу.
Не раздеваясь, Каштан сидел в вагончике. Думал. Потом хлопнул ладонью по столу, решительно поднялся.
— Вот что, парни: дуйте по вагончикам, кликните-ка комсомольцев, чтобы в конторе собрались!
Через полчаса все были в сборе; пришли и начальники.
Каштан особенно не распространялся. Сказал, что не имеют они права сидеть сложа руки, ждать у моря погоды. Стране нужна магистраль. Завтра выходят на смену.
Так и решили.
В стужу диковинно меняется цвет дневного неба. По горизонту оно ярко-красное, как бы туго натянутое, а ближе к зениту голубизна разбавлена легкими розовыми мазками. Солнце косматое от туманов, неправдоподобно огромное, близкое, и лучи слепящи, словно застывшая вспышка магния. Взметнется от ветра снежная пыль, и задвинется, как занавесом, остекленевшая от холода тайга, лобастые стылые гольцы с тупым бараньим упрямством бодающие небо. С обочин трассы долетает беспорядочная стрельба — то лопаются под тяжестью снега насквозь промороженные и оттого по-стеклянному хрупкие ветки.
Металлический скелет путеукладчика весь в белом саване изморози и звенит, как туго натянутая струна. С каждого болта свисает ледяная лакированная борода. Чуткий воздух удесятеряет громкость ударов «целовальника», скрежет платформ, и двигатель работает так, будто строчит пулеметная очередь. Вжик! Вжик! Вжик! — по-поросячьи визжит рассыпчатый, игольчато-острый снег под катанками. Брезентовые верхонки, одетые на меховые рукавицы, примерзают к лому — не отдерешь. Лапа в работе не выдерживала — лопался металл.
Гога дал парням какой-то мази, предохраняющей лицо от обморожения. Но, видно, не рассчитана она на такие морозы. Закроешь лицо шарфом — он намокнет от дыхания, замерзнет и стоит колом. Выручили самодельные шерстяные маски с прорезями для глаз, носа и рта. Со стороны посмотришь — то ли черт перед тобою, то ли Фантомас.
В затишье на смене терпимо. А на третий день задул ветер сиверко. С порывами, будто сотни игл насквозь пронизывают тело. Жшшш… Жшшш… — змеей шипит, мгновенно исчезая, изо рта пар.
Как-то в обед по трассе ехал от «субчиков» вездеход «новосибирец». Поравнявшись с путеукладчиком, машина остановилась. Водитель спустил стекло — из крытой брезентом кабины ласково, маняще дохнуло машинным теплом — и попросил у путеукладчиков спички. Закурил, поблагодарил за огонек и врубил было скорость, когда Саша сказал водителю простуженным голосом:
— Обождите… я с вами. Бригадир, не могу больше…
— Подвези уж его, — попросил водителя Каштан.
Так и уехал. На другой день на парней глаз не поднимал, все шмыгал носом. Перед обедом, бросив лом, бригадир подошел к Саше, приподнял и швырнул его в пушистый сугроб. Азартно прокричал:
— А ну, одолеешь меня?!
Саша заблестел глазами, с гиканьем бросился на Каштана. Топот ног, веселые крики, вихрь поднятой снежной пыли…
Но выдюжили не все. Кое-кто из лесорубов, каменщиков, плотников брал расчет, уезжал восвояси. На его место вставал другой.
Две недели стояли жгучие морозы с ветерком, и две недели ходили парни на смену. Потом вдруг Толька первым заметил, как лайки в поселке, до сих пор неподвижно лежавшие в снегу, как по команде, начали возиться, повизгивать, кувыркаться в сугробах. Верная примета — к теплу! И точно: через несколько часов появились темные облака, хлопьями закружился снег. Ветер круто переменил направление и погнал циклон обратно, к холодному океану.
Морозу не удалось сковать работу.
Каштан не сказал никому ни слова, взял да исчез из Дивного. Парни, конечно, сразу забили тревогу.
Дмитрий объяснил путеукладчикам:
— Не волнуйтесь, жив-здоров бригадир. В Москву Ваню вызвали.
— В Москву?!
— Да, в Кремль.
По современным понятиям Дальний Восток не так уж и далек от Москвы. От Хабаровска до столицы, например, всего десять часов лёта на современном лайнере, а такой чудо-гигант, как «Ту-144», домчит всего за три часа. Так что через несколько дней Каштан был уже в Дивном. Из дальневосточного города, где находился аэродром, приехал он ночным поездом. Всегда чутко спавший Эрнест проснулся первым, растолкал Тольку и Сашу. Каштан уже разделся и сидел на своей полке бледный, растерянный.
— Ну! Не тяни! — нетерпеливо сказал Эрнест.
Каштан молча вытащил из кармана пиджака красную пурпурную коробочку. Внутри на малиновой бархатной подкладке лежал орден Ленина.
— Это… это тебе? — задал Толька глупый вопрос.
— Да вроде мне, Толик… — не очень-то уверенно ответил Каштан.
— Рассказывай все подробно! — попросил Эрнест.
— Обождите, очухаюсь… — выдохнул бригадир. — В городе я прежде всего Седого навестил. Дела у него пока неважные. С позвоночником шутки плохи. Я спрашивал врачей: допустят ли его к полетам? Сказали — нет. А Седой даже не спрашивал. Уверен, что будет летать. Без неба ему жизнь не в радость. Кто-кто, а он своего добьется, будьте уверены. Потом сразу на аэродром. Понимаете, братцы, в неведении до конца оставался, хотя понимал, что в Москву просто так побалакать не вызывают. А как узнал — ей-ей, чуть в обморок не свалился. Так и ляпнул: «Да за что?! Мне-то за что?» — «Заслужили», — отвечают. «Да чем?!» — «Трудом своим, разумеется». И начали: в четырнадцать лет уже в леспромхозе работали, мол, еще там в передовиках ходили, важную и нужную стройку Березовую — Сыть от первого до последнего костыля прошли, ну, Дивный — Ардек еще припомнили. А я им свое заладил: «Да таких, как я, у нас на стройке сотни! Да положено ли мне в такие-то годы и такой орден получать? Проверьте хорошенько, ошибочка вышла!» В ответ усмехаются: «В таких вещах, товарищ Сибиряков, ошибки быть не может. Награждено молодежи предостаточно, правда, не по двадцать три им, а чуть больше. И это естественно: сейчас на переднем крае пятилетки у нас — молодежь».
Каштан немного передохнул, вытащил из кармана мятую пачку папирос. Она оказалась пустой. Он с досадой швырнул ее на стол и продолжал:
— А потом я страху, братцы, натерпелся!.. Да, прежде скажу: в своем затрапезном костюме идти туда, конечно, не мог, а новый, как назло, купить не на что — только-только деньги матушке перевел, в обрез осталось. Поделился своим горем с одним москвичом. Тот, значит, надоумил взять напрокат. Взял… Когда это было?.. Да, третьего дня, поутру. А потом сижу в огромном зале, вокруг все так и сияет. Все вроде бы спокойные, а меня колотун пронял. Рукам, думаю, надо занятие какое-нибудь найти, а то они в пляску пустились. Одну, значит, в карман сую, другой пуговицу на пиджаке крутить начинаю. Докрутил до того, что она оторвалась. И слышу вдруг, будто сквозь сон: «Сибирякову Ивану Степановичу…» Как по ковру шел, как орден мне вручали — убейте, ничего не помню! Осрамился, видно, дальше некуда…
Не осрамился Каштан. В сверкающем зале по ковру он шел обычной своей твердой, немного вразвалку, как после смены, походкой, и лицо его было строго и сосредоточенно. Увидели все это скоро в клубе в «Новостях дня».
А красивую красную коробочку он спрятал в чемодан и, когда его спрашивали, почему он ни разу не надел орден, краснел и отвечал так:
— Боюсь, как бы не запылился…
XVII
У Любы был день рождения, ей исполнилось двадцать два года. На свой праздник она пригласила Каштана, Эрнеста, Дмитрия; были еще Любины подружки, соседки по вагончику.