Страница 39 из 49
А пение птиц все громче, грубее покрывали чуждые природе звуки: выстрелы, крики. Они показались Тольке нелепыми, отвратительными, потому что никак не вязались с цветистой рекою, хороводами елок, по-павлиньи раскрашенным небом…
Минуты бежали, внизу отчетливо слышались не только крики, но и то, как загонщики переговаривались между собою, различались дымки выстрелов от зарядов дымного пороха. Эхо билось о стены ущелья, многократно повторяло каждый звук.
— Ого-го-го-го-о-о-о!.. — с дурашливой угрозой прокричал один из невидимых пока загонщиков, и в ту же минуту Толька увидел медведя.
Зверь шел размашистыми прыжками этим берегом реки, шарахаясь от той стороны, с которой раздавался особенно громкий выстрел или крик загонщика. Громких выстрелов и криков было предостаточно, зверь то и дело шарахался, и с высоты казалось, что он танцует быстрый игривый танец. Но вот он остановился, поглядел на орущих, стреляющих в воздух противников. До слуха Тольки донесся короткий грозный рев. И снова он запрыгал к северному выходу из долины, навстречу смерти от острых карабинных пуль.
Толька второй раз видел дикого медведя. Ему и в голову не пришло стрелять. Вовсе не было охотничьей зависти — завалит зверя не он, а другой; напротив, Толька радовался, что не выстрелил. Сейчас ему казалась дикой мысль, что он хотел убийством живого существа утвердить себя в Марийкиных глазах.
Загонщики поравнялись с ложбиной. С высоты он видел их маленькими грязными точками на снегу. Они шли цепью, недалеко друг от друга.
— Ала-ла-ла!.. Ба-ба-ба!.. — вопили они, и стреляли холостыми зарядами, и колотили миской о миску.
Вот-вот в этой сказочной долине случится самый тяжкий грех на земле — убийство, убийство не в гордом поединке, а из-за угла, подлое, гнусное. То, что минуту назад прыгало неуклюжими прыжками, радовалось жизни, острому запаху первого снега, превратится в неподвижную груду шерсти и мяса. Охотники освежуют зверя, а потом огромную шкуру натянут на металлический скелет, хитрыми проволочными приспособлениями раскроют пасть, глаза и на потеху людям выставят чучело в музее. Раз в неделю уборщица жесткой щеткой будет чистить шкуру от пыли.
Толька вдруг поймал себя на том, что всею душой желает удачи не стрелкам и загонщикам, а тому, на кого идет облава…
Загонщики между тем прошли. Вскоре в северной части ущелья загремели выстрелы. Выстрелы были мощные, раскатистые: стреляли из карабинов.
Почему-то вспомнился сейчас Тольке бородатый, свирепый на вид лесник, которого он встречал в Сибири. Однажды завалил лесник медведицу, вынужден был погубить: зверина поднялась на него из чащобы, думала, что человек вред пестуну ее причинит. Пестуна старик изловил, принес к себе в избушку. Прослышали о медвежонке из зоопарка, что находился в большом городе. Приехали к леснику, деньги суют, продай, мол, пестуна. Старик узнал, зачем им медвежонок нужен, гневно сверкнул глазами:
«И-эх, ироды! С жиру-то перебесились, креста на вас нет! А если бы вас, прохиндеев, за клетку-то!» — И показал непрошеным гостям на дверь.
Не зная зачем, позабыв наказ директора сидеть в засаде до отбоя, зеленых сигнальных ракет, Толька начал спускаться по ложбине в долину. Выстрелы возле северного входа оборвались.
— Загубили!.. — с горечью вслух подумал он и повесил карабин через плечо.
Часом позже, когда собрались вместе, ему рассказали, что были три красные ракеты — тревожный сигнал стрелкам, сидящим в ложбинах: медведь прорвал цепь загонщиков и устремился обратно; возможно, зверюга попробует уйти одной из ложбин. Но в это время Толька спускался по гранитным ступеням ручья, смотрел только под ноги, боясь упасть, и не мог заметить сигнала тревоги.
Вместо красных ракет он увидел медведя. Тяжелыми, усталыми прыжками он приближался к «его» ложбине. Секунду Толька стоял неподвижно. Потом плохо соображал, что происходило, так перепугался. Очнулся на толстой березе, высоко над ступенями ручья. Дрожащими руками снял через голову карабин, поискал глазами зверя… Медведь стоял метрах в двадцати выше по ручью и смотрел в сторону преследователей. Дышал тяжело, со свистом. Он отдыхал.
Толька взял на мушку лобастую голову, но не с желанием убить, а от страха, хотя опасаться ему было нечего, он находился с подветренной стороны, и зверь, кроме того, плохо чует человека, забравшегося на дерево.
Толька выстрелил в воздух. Медведь с трудом запрыгнул на каменную ступень, что нависла над ним, и ходко пошел наверх. Вскоре он мелькнул последний раз на вершине и исчез навсегда.
Напуганный шумной облавой, он уйдет в иные дали и никогда не вернется в эти места.
— Живи, зверюга, раз тебе дана жизнь! Отнять ее у тебя я не имею права, никакого права…
На БАМ, в Дивный, прибыл строительный отряд «Комсомолец Белоруссии». После митинга командир отряда подвел к Дмитрию, Грозе и Каштану, встречавшим пополнение, низкорослого паренька. С круглого, по-детски пухлого, как мяч, лица паренька наивно смотрели светло-коричневые, золотистые, как и пушок на губе и щеках, глаза. Он виновато шмыгал носом.
— Вот, полюбуйтесь, — сказал командир отряда. — Зайцем сел к нам в Свердловске, а обнаружили его только под Иркутском. Говорит, жаждет строить БАМ.
— Кто таков? — строго спросил паренька Гроза.
— Сашка Грибов я, свердловский. («Шашка Грибов я, швердловшкий» — так получилось у Саши, так как во рту у него не хватало четырех передних зубов и он страшно шепелявил.)
— Из дома сбежал? — предположил Иннокентий Кузьмич.
— Ага, — вздохнул Саша.
— А ты о матери подумал?!
— Как его обнаружили под Иркутском, сразу телеграмму домой дали, — сообщил командир отряда. — Сын ваш, мол, жив и здоров, судьбу его решим, когда прибудем на место.
— Сколько лет? — спросил Дмитрий.
— Шестнадцать. Я из девятого сбежал, — поспешно ответил Саша. — Я БАМ хочу строить, настоящее дело делать. Только… — Саша замялся и опустил глаза, — паспорт я в дороге потерял…
Лгать паренек не умел — взгляд сразу его выдал.
— А вот это ты врешь, — убежденно сказал Каштан. — Паспорта ты еще не получал.
— Не получал… — признался Саша. — Три месяца и четырнадцать дней до паспорта осталось…
— Что ж нам с тобой делать? — вслух подумал Дмитрий.
— Выпороть да к мамке отправить, — посоветовал Иннокентий Кузьмич.
— По закону я имею право работать с четырнадцати лет, — напомнил Саша.
— Законы знаешь, грамотный какой!.. — Иннокентий Кузьмич почесал затылок. — Значит, хочешь строить БАМ?
— Очень хочу, дяденька!
— Вообще-то без нашего вызова мы рабочих не принимаем. Ну да ладно. Ступай в столовую, на кухне помогать. Или вагончики на угольном топливе кочегарить… Там все девчата, будешь среди них единственным представителем мужского пола.
— К девчонкам не пойду, — насупившись, сказал Саша. — Я настоящей работы хочу… Кто тут, между прочим, самый-самый главный начальник?
— Я, с твоего разрешения, здесь самый-самый, — представился Иннокентий Кузьмич.
— A-а… Здрассте тогда… — растерялся Саша. — Я про вас в «Комсомолке» читал. Пишут, хороший мужик начальник, на пенсию давно пора, а он все работает. Молодежь якобы любит…
— Ладно, я пошел, а вы с этим… товарищем решайте что-нибудь, — сказал Иннокентий Кузьмич. — И матери сразу напишите. Она, бедная, небось по моргам его разыскивала.
Решили Сашину судьбу здесь же, на вокзале.
— Что предлагаешь, секретарь? — внимательно поглядев на Каштана, спросил Дмитрий.
— Мне лесорубом желательно, — подсказал Саша. — Я на обложке «Огонька» видел: каска на голове у них больно красивая, оранжевая, как у докеров…
Вспомнил Каштан, как почти семь лет назад вот таким же пареньком приехал на Березовую — Сыть. Тогда Каштана принимал Дмитрий. Теперь настала его очередь. «Все повторяется…» — подумал бригадир и спросил:
— Кто ж тебе, милый, зубы-то вышиб?
— На футболе бутсой звезданули, — ответил Саша. — Самое досадное, что не вставишь пока, не срослось там еще.