Страница 61 из 112
— Да, сегодня премьера, — сказала Эдит. — Это советская пьеса, и я играю женщину-комиссара.
Глаза у Марии расширились.
— И это настоящая пьеса?
— Да ты сама увидишь. Могу тебе только сказать, что все мы ничего не знали об этой стране.
— Эдит, но ты всё-таки очень неосторожна. Ну, допустим, старый репертуар, классики, твой любимый Ибсен. Но какая-то советская драма! Нет, я тебя не понимаю. Даже если пьеса действительно хорошая, ведь это же не безопасно для тебя. Ты больше никогда не сможешь играть в другом месте…
— Но ты вот была в «другом месте», а почему-то оказалась здесь, — заметила Эдит.
— Да, да, ты права, — смутилась Мария, — это правда. Но всё-таки страшно, я бы никогда не осмелилась. Театр у вас молодой, он может распасться. И вообще все эти новые начинания обычно недолговечны. Что ты тогда будешь делать?
— Знаешь, Мария, — усмехнулась Эдит и посмотрела на круглый столик. — Я недавно прочла книгу, которая мне многое открыла, и одно место в ней особенно запомнилось. Ты пойми: в жизни побеждает не то, что кажется мощным, а, по существу, уже внутри прогнило, а то, что нарождается, растёт, развивается, хотя, на первый взгляд, и может показаться значительно более слабым. Так вот, сейчас я отчётливо всё это увидела: новое растёт и крепнет вокруг меня. Пусть оно кажется слабым, оно ещё вырастет, окрепнет. Так же и я и вот этот новый театр. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Понимаю, — тихо проговорила Мария, — но я никогда не думала увидеть тебя такой.
— Ты считала, что я всем недовольна?
— Нет… хотя, впрочем, скорее, да. Мы ведь всегда были недовольны, всегда чувствовали себя приниженными, а сейчас у тебя какой-то очень уверенный тон. И это после поражения, после всего пережитого? Если бы я рассказала что-либо подобное в Мюнхене, мне бы просто не поверили.
— А ты рассказала бы там о разделе земли между крестьянами, о передаче заводов народу. Много об этом знают в твоём Мюнхене?
Глаза у Марии ещё больше округлились, и теперь Эдит смотрела на неё, не скрывая удовольствия. Ей было чем удивить подругу, было чем защитить себя и свои поступки.
— Ты просто сказки рассказываешь! — воскликнула Мария.
— Всё сама увидишь. И поймёшь, что русские помогли простому народу осуществить его самые заветные мечты.
— Но они же разорили Германию!
— А ты пройдись по городу. Интересно, встретишь ты нищих или безработных?
— Этого не может быть, в Европе вообще нет города, где бы не было безработных.
— Оказывается, есть. И не только Дорнау, но и все города советской зоны. Повторяю: тебе надо самой посмотреть. Иначе ты всё равно мне не поверишь.
Мария огорчилась: совсем не такой представляла она себе подругу. Было в ней что-то новое, какая-то уверенность в жестах, в самой интонации речи… Мария не могла понять, что так изменило Эдит, и со свойственным ей простодушием задала этот вопрос.
— Что меня изменило? — переспросила Эдит. — Сама не знаю. Вероятно, жизнь, всё, что происходит вокруг меня. Мы все тут изменились. Русские принесли нам освобождение, и люди становятся либо их друзьями, либо врагами. Но первых значительно больше.
— И ты, конечно, тоже стала другом?
— Этого я сказать ещё не могу, но уж врагом-то, безусловно, не стала. Признаться, у меня было много сомнений, Мария. Да оно и понятно, нас долго учили ненавидеть большевиков, и это воспитание оставило в душе такие следы, которые сразу не сотрёшь. Но довольно об этом, я лучше закажу тебе билет на сегодняшний спектакль.
Эдит сняла трубку и позвонила администратору.
— Ты говорила сегодня о таких необычных вещах… — задумчиво проговорила Мария. — Мне очень хочется поверить тебе. Но только не знаю… А за тебя я рада, — закончила она неожиданно и, тут же попрощавшись, ушла, едва сдерживая слёзы.
Эдит проводила подругу до двери и вернулась в своё кресло со странным чувством, в котором сочетались и радость и печаль. Всё же люди не забыли о ней, если одна маленькая заметка в газете с упоминанием её имени может привлечь сюда актёров даже из Мюнхена…
ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ
Нескончаемый осенний дождь уныло моросил над городом. Тяжёлые тучи медленно сползали с гор, задевая острые крыши домов.
Несмотря на плохую погоду, у ярко освещённого подъезда театра царило оживление. То и дело подъезжали машины. Со всех сторон стекались пешеходы, у дверей мелькали зонтики, сверкали плащи. Спектакль стал настоящим событием для Дорнау.
Пока собиралась публика, пока в фойе и в зале шли разговоры об Эдит Гартман и о её решении играть в советской пьесе, сама актриса сидела в своей уборной перед зеркалом и накладывала последние мазки грима.
Эдит Гартман перевоплотилась в советского комиссара. Чёрная блестящая кожанка плотно облегала её фигуру. Широкий пояс с жёлтой кобурой на нём стягивал талию. И хотя в кобуре ничего не было, Эдит чувствовала себя вооружённой и смелой. На гладко зачёсанные волосы она надела красную косынку. Эдит не знала, могла ли её героиня носить именно красную косынку — Люба тоже не ручалась за достоверность такой детали, — но, как бы там ни было, косынка придавала лицу актрисы выражение спокойной уверенности.
Эдит ещё раз взглянула на себя в зеркало и повернулась к Любе Соколовой, ожидавшей, когда актриса кончит гримироваться.
— Ну, вот, кажется, всё готово, — сказала Эдит. — И, вы знаете, странное дело: сапоги, куртка, косынка — одежда для меня совсем уж необычная, а чувствую я себя в ней так, будто всю жизнь её носила.
Эдит ещё туже затянула пояс.
— Сейчас эту куртку можно сорвать с меня только вместе с кожей, — улыбнулась она.
— Прекрасное ощущение, — сказала Люба.
— Да, удивительно хорошее. Я очень волновалась всё это время, боялась до дрожи в коленях, а вот надела эту куртку и сразу успокоилась…
— Я вас прекрасно понимаю, — согласилась Люба. Она помолчала, а потом вскользь, словно не придавая значения собственным словам, добавила: — Послушайте, фрау Эдит, на всякий случай, знайте, я буду сидеть у самой сцены, в ложе коменданта.
— Спасибо, — просто ответила Эдит. — Я буду мысленно искать у вас поддержки.
— Ну, я думаю, в зале и без того у вас обнаружится много друзей, хотя и не исключена попытка сорвать спектакль. Но пусть это вас не смущает: в случае чего порядок будет мгновенно восстановлен. Старайтесь только передать зрителям образ вашей героини, и вы сразу почувствуете собственную силу.
В дверь постучали, и вошёл Дальгов.
— Добрый вечер, — поздоровался он с обеими женщинами. — Как я тебе сейчас завидую, Эдит! — сказал он, окидывая взглядом её костюм. — Завидую, и в то же время состояние у меня такое, как перед боем… В самом деле, первое представление советской пьесы в нашей зоне! Гости из Берлина. Корреспондентов множество… Вы знаете, не осталось ни одного билета. Аншлаг!
— Мне даже не верится, что я сегодня выйду на публику, — тихо произнесла Эдит. — Двенадцать, нет, почти тринадцать лет я не играла на настоящей сцене. Боже, как страшно, когда подумаешь!..
— Все опасения исчезнут, как только вы произнесёте первое же слово, — успокоила её Люба.
— Да, наверно… У меня большая просьба к вам, фрау капитан. Если можно, сразу после спектакля зайдите сюда, ко мне. Я буду вам очень признательна.
— Что-нибудь случилось?
— Да нет, ничего нового. Просто опять нашла на столе такую же бумажку.
Эдит показала записку с лаконичной угрозой.
— Старый приём, — пожала плечами Люба. — Скоро это прекратится раз и навсегда.
— Я в этом не уверена.
— Во всяком случае, я приду.
Макс Дальгов внимательно рассматривал бумажку.
— А мне уж и не пишут, — засмеялся он. — Надоело. Страшного здесь ничего нет. Ты не бойся, Эдит, мы тут, около тебя, — проговорил он, выходя из уборной.
В полутёмном коридоре Дальгов остановился и несколько минут постоял, собираясь с мыслями. Давно он так не волновался. Неужели оттого, что здесь, за кулисами, всё напоминало о давно ушедших днях, о молодости, о радости творчества? Нет, было что-то ещё. В эти минуты Макс вдруг отчётливо понял, что он беспокоится не только за актрису Эдит Гартман, но и за близкого, по-настоящему любимого человека.