Страница 29 из 76
— По психологии у вас какая была оценка? — в тоне собеседника снова послышалась смешинка.
— Мы проходили психиатрию, — покраснела Ганна, — психологию в институте не преподавали.
— Жаль. Так вот, по-моему, боится своей жены тот, кто ее не любит, обманывает…
Приступ кашля заставил его поспешно отправить в рот таблетку кодеина с содой и залить водой.
— Извините, забухал, как старик.
— Любомир Ярославович, а вы зря ослушались приказа. Надо было бы полежать, — мягко проговорила Ганна.
— И рад бы в рай, да грехи не пускают, — улыбнулся Ярош и взглянул на часы. — Мне пора ехать в Мукачево. Жаль, что в Родниках буду только под вечер, а то бы подвез. Но в райкоме сейчас находится председатель колхоза из Родников. Вот с товарищем Валидубом и поедете.
Опять закашлялся.
— Ваше счастье, — погрозила пальцем Ганна, — не знаю я того врача, которого вы так боитесь. А то бы…
— Не боюсь. Она уехала на вызов к больному и вернется затемно.
Ганна подумала, что, видимо, врач так же молод, как она, поэтому секретарь позволяет себе ослушаться.
Ярош точно прочел ее мысли.
— Я вас непременно познакомлю с пашей Владимиром Васильевной.
— Она молодая? — спросила Ганна и почему-то густо покраснела.
— Даже позавидуешь ей доброй завистью, — весь как-то просветлел Ярош. — А приехала сюда, когда я еще под стол пешком ходил.
— О, так ей уже…
— Если нужна точность — шестьдесят пять. Муж учительствовал, она лечила больных. Власти их недолюбливали. Народ уважал. В минувшую войну она партизанила. Пуля хортиста настигла старого учителя, когда он с донесением возвращался в наш отряд. Учителя здесь все помнят. Его именем назвали школу. Владимира Васильевна — главный врач районной больницы.
Говоря все это, секретарь райкома внимательно всматривался в лицо молодой собеседницы.
— Мне кажется, вам не очень-то хотелось забираться в наш глухой закоулок? — прямо спросил Ярош. — Так один медик, ваш предшественник, выразился.
— Я не приехала искать себе спокойного, уютного уголка, — вспыхнула Ганна. — Всюду живут люди…
«Она красива, даже очень. Ей бы в кино сниматься…» — поймал себя на мысли Ярош.
В это время и вошел смуглолицый, усатый Данило Валидуб.
Секретарь райкома познакомил их.
Валидуб кинул на приезжую быстрый отчужденный взгляд и молча закурил.
«Почему он посмотрел на меня так угрюмо и холодно?» — в молчаливом смущении Ганна переколола шпильку в пышных светлых волосах.
Этот недоверчивый взгляд председателя перехватил и секретарь райкома.
— Доктор — член партии, — сказал он, и в голосе послышался укор за неделикатность Валидуба. — Считай, что в нашем полку прибыло.
Что-то похожее на искорку смеха сверкнуло в карих, горячих глазах председателя.
— Доктор вы мой дорогой, — вдруг с открытым сожалением развел он большими, жилистыми и совсем черными от солнца и ветра руками, — ну, были бы вы хоть лет на тридцать постарше! А то… — и замолк, громко вздохнув.
Разве узнаешь, о чем думает человек, когда он молчит?
— Договаривайте, прошу вас, — строго свела брови Ганна.
— Сбежите в город.
— Почему вы так думаете?
— До вас тоже из Львова был… Лето прокурортничал, а потом: «Жена не хочет терять квартиру в городе, не бросать же ее с ребенком? А обзаводиться новой семьей я не собираюсь!» В общем, по семейным обстоятельствам этот доктор укатил обратно.
— Я незамужняя.
— Тем более, — озадаченно вздохнул Валидуб.
«Что он хочет этим сказать? — вся так и вспыхнула Ганна. — Это про таких говорится: на зеленый лес посмотрит — лес завянет…»
Однако вскоре Ганне стало неловко, что она так плохо подумала о Валидубе.
— Я человек, не бог с креста, — уже миролюбиво проговорил председатель. — Извините, если что не так сказал. Обидеть не хотел. И еще за долг считаю предупредить: села у нас разбросаны по горам. Один доктор на три села.
— У вас будет помощница, фельдшерица, — добавил секретарь райкома.
— Колхоз закрепил за больницей лошадь, специально для доктора. Усидите в седле?
— В детстве приходилось, думаю, что не разучилась.
— Да вы не обижайтесь, если не умеете, мой сын Левко научит. Ему хоть и девять, а всадник он у нас отличный.
— Благодарю, — улыбнулась Ганна, и веселые ямочки заиграли на ее щеках. — Надеюсь, есть и подвода, чтобы возить больных?
— А как же? Есть.
— Хочу вас предостеречь, Ганна Михайловна, — сказал Ярош. — Родники — пограничное село. Жизнь здесь полна всяких неожиданностей. Понадобится помощь — в любое время можете обращаться к секретарю вашей парторганизации, — указал на Валидуба. — Или ко мне.
— Благодарю.
— Суеверие — это пока еще бич в наших селах. Часто женщины избегают обращаться к врачу. А кончается это иногда страшной бедой. Найдете дорогу к их сердцам — считайте, что выполнили партийное поручение, — заключил секретарь райкома.
— Постараюсь.
— У нас сектанты есть, — тяжело обронил Валидуб. — Тихие, кроткие… Замкнутся и бубнят молитвы. Работать — грех! Детей в школу посылать — грех! В прокуратуру брехню строчить — то не грех! Тьфу, и кто эту заразу к нам в село занес?
— Ты там, Данило, без партизанщины. Чтоб с позиции коммуниста.
Валидуб ответил:
— У меня, товарищ секретарь, позиция наступательная! С этим злом в селе не буду мириться!
— Выявим, кто там ими верховодит, — убедительно успокоил взгляд секретаря, — за ушко — да на солнышко! — И не замедлил с оттенком похвалы сказать: — Дамбу, говорят, вы построили первый класс!
— Хвалиться не буду, товарищ секретарь, приедешь — увидишь.
— Нынче самое подходящее время отводить реку. В добрый час! А весной на месте старого русла вполне можно будет начать посадку виноградника.
Сама не зная отчего, в состоянии душевного беспокойства, уже выходя из кабинета, Ганна проронила:
— Любомир Ярославович, прошу вас, наденьте в дорогу пальто.
— Рановато в эту пору, — качнул головой Ярош, — но свитер теплый надену, обещаю.
Валидуб помог врачу отнести в машину вещи.
Ганна знала, что от райцентра до Родников семьдесят километров в горы.
Спросила:
— Дорога хорошая?
— Как вам сказать, — скривился Валидуб. — Но если не боитесь ехать «с ветерком», за полтора часа будем дома.
— В пропасть не свалимся?
— Где опасно, поедем тихо, — и неожиданно по-русски лихо запел:
— О, у вас чудесный голос, — серьезно заметила Ганна.
— Что у меня? Послушали бы, как поет Мирко.
— Кто?
— Товарищ Ярош. На всей Верховине такого голоса днем с огнем не сыщешь. В войну, — продолжал Валидуб, — фашисты за голову нашего командира партизанского отряда сулили десять тысяч марок или сто овец. Только не нашлось в Карпатах предателя, отряд провоевал до прихода советских войск. В горах люди прятали мать товарища Яроша и жинку его с двумя хлопчиками…
Неожиданно Валидуб потерял нить разговора.
Ганна молча ждала.
— Да… три года минуло, как война кончилась, и вдруг такое душегубство, — жестко проговорил Валидуб. И снова умолк.
В выси над ними пролетел самолет, скрывшись за высокими бесформенно наваленными скалами.
— Что же случилось? — осторожно напомнила Ганна.
— Позапрошлым летом было… Вызвали нас семь человек, чтоб отправиться в Москву награды получить. Ярош просил жинку, чтоб она тоже поехала в Москву. Нет, побоялась лететь на самолете. Хлопчиков тоже не отпустила. Ну, мы, конечно, улетели. Жинка товарища Яроша с хлопчиками поехали к матери. Село неподалеку от нас соседствует, тоже на самой границе, как и наши Родники. И вот, темной ночью какой-то душегуб подкрался к дому и в открытое окно кинул гранату.
У Ганны мороз побежал по спине.
— Вот так и загинула вся семья… Очень он любил свою мать, жену и детей. Тоску, боль свою Ярош прячет глубоко в сердце…