Страница 101 из 129
Как всем это разъяснить? Я не говорю о Ширахе и Гессе. Но как объяснить все это моей жене? Моей дочери Хильде которая с юношеским пылом пишет письма и апелляции, старается вызвать сочувствие, встречается с людьми и пытается заручиться чьей-то поддержкой, чтобы освободить своею отца. Смогут ли они когда-нибудь понять, что я хочу выйти отсюда и в то же время вижу смысл в своем пребывании здесь?
26 августа 1960 года. Недавно одного из британцев забрали в больницу с тяжелым заболеванием печени, а оттуда отправили в санаторий. Теперь и Террей, который всегда вел себя достойно, сломался. У него тоже обнаружили серьезную болезнь печени. Оба отвечали за питание охранников и директоров во время английского и французского месяцев, а также заведовали запасами спиртного. Многие охранники страдают от разных недугов. У одного — диабет, у другого — нарушение кровообращения, двое мучаются от повышенного давления, практически каждый страдает от ожирения. Некоторые уже умерли. Причины: слишком легкая жизнь, дешевый алкоголь, беспошлинные сигареты, слишком хорошая и тяжелая пища. Мы, заключенные, наоборот, держим относительно хорошую форму; большинство наших болезней, по-видимому, вызваны психическими нарушениями.
15 сентября 1960 года. Недавно советский директор вышел в сад и увидел обычную для Шпандау идиллию: Ширах и Гесс сидели в тени орехового дерева, Пиз косил газон под лучами палящего солнца. Когда смущенный англичанин натянул форменный китель, русский велел мирно беседующей парочке приниматься за работу. Хотя по правилам нам запрещено снимать плотные вельветовые куртки, я стоял перед директором в одной рубашке и брюках. Но он тактично отвернулся, пока я надевал свою куртку; и только после этого дружелюбно ответил на мое приветствие. Как только он ушел, Пиз вернулся к косилке, я снял куртку, Ширах и Гесс возобновили свой разговор под деревом. Я вспомнил, что недавно сказал американский комендант города после инспекции тюрьмы, хотя ой вкладывал несколько иной смысл в свое замечание:
— Шпандау, какой фарс!
Год пятнадцатый
Ширах отрицает существование еще одного тома «Майн Кампф» — «Золотые» двадцатые — Моя дочь на приеме у Джорджа Болла — Мне нравится Возрождение — Аденауэр поддержит мое освобождение — Второй сад камней — Напряженный рабочий график
1 октября 1960 года. После сегодняшней службы Гесс сидел на скамейке и читал газету. Когда я поинтересовался, что он так внимательно изучает, он ответил:
— Церковь. Только держите это при себе.
Через некоторое время к нам подошел Ширах, и Гесс под влиянием прочитанного спросил, можем ли мы назвать десять заповедей. Я вспомнил пять, Ширах с трудом добрался до восьми, и только Гесс с легкостью отбарабанил все десять. Насколько я помню, за все эти годы мы впервые сидели втроем на одной скамейке.
22 октября 1960 года. Недавно «Ди Вельт» написала, что обнаружена вторая книга Гитлера, и скоро ее опубликуют. Ширах презрительно хмыкнул и заметил, что они немного опоздали с этой фальшивкой. Гесс тоже был уверен, что продолжения «Майн Кампф» не существует: будучи секретарем Гитлера, он бы знал. Но я вспомнил: когда кончились деньги на реконструкцию Бергхофа, Гитлер получил от своего издателя аванс в размере нескольких сотен тысяч марок за написанную рукопись, которую он пока не хотел публиковать из соображений внешней политики. Гесс настаивал на своем. Может быть, наконец уступил он, работа, о которой идет речь, это подробный меморандум, по всей видимости, связанный с подготовкой к образованию Гарцбургского фронта[19] Ширах отверг и этот вариант. Мы оставили эту тему, чтобы не нарушать нашу редкую гармонию.
30 ноября 1960 года. Свидание с Альбертом подняло мне настроение. Я поздравил его с получением диплома инженера, пожав ему руку — с нами не было никого, кто следил бы за соблюдением правил. Я привык к постоянному надзору и теперь не умею вести нормальную беседу.
Как я потом узнал, Альберта впустили по пропуску без подписи советского директора. На выходе из здания он столкнулся с русским.
— Что он здесь делает? Он ждет? — спросил русский американского охранника.
— Нет, свидание только что кончилось.
Говорят, русский полковник занервничал и быстро ушел без единого слова.
6 декабря 1960 года. Кролль, немецкий посол в Москве, открытым текстом сказал Хильде, что не видит практически никакой возможности моего освобождения до окончания срока. Красотка Маргарет, советский цензор, не может разобрать мой почерк; требует, чтобы я переписал последнее письмо.
25 декабря 1960 года. Охранник рассказал, что вчера, в канун Рождества, трое мужчин подошли к тюремным воротам и принесли подарки для нас; естественно, мы их не получим. Потом они достали магнитофон, но не успели включить запись — их тотчас увели в караульное помещение, проверили у них документы, а аппаратуру конфисковали. Пленка начиналась с «Хора пленных» из оперы Верди «Набукко», потом звучали рождественские гимны и напоследок — националистическое обращение к трем заключенным. Дежурный охранник в конце концов отпустил молодых людей на все четыре стороны.
Пиз принес Гессу и мне рождественские подарки от наших родных. Ширах ничего не получил. В ноябре он всем назло написал домой, что в этом году не хочет никаких подарков. Теперь, признается он, его пугает, что дети поймали его на слове.
Никаких поздравлений от Дёница — единственного оставшегося в живых из тех, кто пока вышел на свободу. В конце мая умер Функ, а шесть недель назад — Редер. Ни мир, ни мы не заметили их кончины.
1 января 1961 года. Незадолго до полуночи мою кружку наполнили контрабандным «Поммаром». Под звон колоколов и грохот пушек я по очереди выпил за каждого члена семьи и моих друзей. Потом забрался с ногами на кровать, облокотился о подоконник и смотрел праздничный салют над городом: я не испытывал боли, скорее мне было любопытно наблюдать, как развлекается мир.
Впервые я пережил тяжелый ноябрь, праздники и начало нового года без сильного душевного смятения.
2 марта 1961 года. Последние два месяца я иногда сидел над листом бумаги и записывал несколько предложений. Но бессмысленность всех этих заметок, написанных за пятнадцать лет, просто парализовала меня. Я все сжег.
6 марта 1961 года. Новый русский директор — около тридцати пяти лет, но уже подполковник. Он — бывший школьный учитель, свободно говорит по-немецки и очень любезен со мной и Ширахом. Он здесь уже несколько недель. Я даже не удосужился отметить этот факт в дневнике, что служит явным доказательством моей апатии и нежелания писать.
12 марта 1961. Час назад был на свидании с женой. Трое наблюдателей снова заняли свои места в комнате для свиданий. На моем новом темно-коричневом вельветовом костюме резко выделяется цифра 5, написанная белой краской на обоих коленях; я немного приглушил ее, наложив тонкий слой коричневого крема для обуви.
17 марта 1961 года. Постоянно читаю в газетах о «золотых» двадцатых; похоже, сейчас это модная тема. Однако у меня совершенно другие воспоминания о двадцатых. Те годы казались мне преувеличенными, эксцентричными, чрезмерными, слегка сумасшедшими. «Золотые» было бы последним, что пришло мне на ум, если бы кто-то поинтересовался моим мнением. С другой стороны, возможно, дело в том, что я был студентом, а потом более или Менее безработным архитектором; в то же время, может быть, Мое отношение к двадцатым связано с тем, что социальная группа, которая в те годы сверкала золотом и деньгами, была мне относительно чуждой. Я не ходил на выставки авангардного искусства, ночные представления и театральные премьеры. Я не восхищался язвительным остроумием столичной журналистики. В общем, живой, умный, циничный характер того периода ничего для меня не значил. Я чувствовал себя опоздавшим. Но я не считал это недостатком — напротив, я воспринимал жизнь и свое «я» через призму другой эпохи. Нет, я не испытывал враждебности или презрения к современности; мир был настолько чужим, что даже не вызывал у меня чувства антипатии. Но разве из этого следует, что моя позиция не имела права на существование? Разве отбившийся от стада, наследник прошлого, не имеет права на современность? Если нет, то что его оправдывает?
19
Временный союз националистов и нацистов в 1931 году, который вскоре распался.